Слепой взвалил его себе на спину.
— Два румба влево! Еще! Прямо по курсу! Так держать!
Новый способ передвижения еще надо было толком освоить. Сначала они вместе упали и скатились вниз по холму, на который с таким трудом сумел взобраться калека, потратив на это целый час. Теперь они лежали оба у его подножия.
— Там какой-то кол торчал, его-то я и не заметил.
Рот слепого разъехался в улыбке, которой хватило только на одну половину лица.
— Слепой везет безногого, чего тут еще ждать!
Как можно вести боевые действия на суше? То лежи, то ползи по сырости, это постоянное — лечь, встать, лечь, встать, меняй позицию, притом что ни одна из них не дает толкового обзора, нет никакой свободы. А морякам участвовать в наземных действиях — вообще одна погибель. В этом слепой и безногий были едины. Им все это уже надоело. Ведь чего только не пришлось пережить. Один взрыв подводы с боеприпасами чего стоил. А когда американская шхуна на Миссисипи подобралась к английскому лагерю и всех расстреляла! Или вспомнить, как потом «Каролина» взлетела на воздух.
— Я видел, как полетела горящая перчатка. Хотя я думаю, что это на самом деле была рука.
Для чего нужно было рыть этот канал между Бежу-Калатеном и Миссисипи? Для чего было снаряжать эти шлюпки? Чтобы попытаться атаковать американские корабли, вооруженные пушками? И что из этого вышло? Всю ночь они гребли против течения, тридцать шесть миль, а потом появились средь бела дня — стреляй не хочу, лучше мишени не придумать! И как удалось выйти из всего этого без особых потерь и главное — ради чего? Нынче пошли на приступ самого Нового Орлеана. Сражение заранее проиграно. Оставшиеся в живых недолго еще продержатся на этом свете.
Кому из них двоих довелось увидеть больше ужасов, уже не имело никакого значения. Нужно было выбираться отсюда в открытое пространство, даже если это окажется пустыня. Там все равно будет больше жизни, чем здесь. Покоя, им нужно было только покоя, не важно где. Ни о каком возвращении не могло быть и речи. Хватит помогать другим, и чужой помощи им тоже не надо. Главное, уйти отсюда подальше, насколько хватит сил.
Обезноженный смотрел поверх головы слепого на подпрыгивающий, качающийся из стороны в сторону пейзаж и вдруг заговорил, как будто сам с собой:
. — Мне двадцать девять лет. И десять из них я отдал военной службе. Нидерланды, Бразилия, Западная Индия. Я все делал неверно. А ведь хотел как лучше. Но теперь все будет иначе. У меня еще есть время.
Они выбрались на вполне приличную дорогу. Слепой шагал, не произнося ни слова. Он даже имени своего не назвал. Хотя при этом охотно слушал, что говорил ему его спутник.
— Уже под Трафальгаром я потерял себя из виду, а дальше — больше. А все почему? Да потому, что я хотел всего-навсего избавиться от дрожи. Я не хотел больше выглядеть глупцом или трусом. Но это было неправильно.
Молчание.
— Голова может вести подчиненного ей человека совершенно не в том направлении. Голова может быть предательницей и все испортить, причем надолго. Но я думаю, что и затянувшиеся ошибки можно пережить. Право руля! Нужно все время выравнивать курс, иначе будешь ходить по кругу!
Слепой ничего не ответил, внес поправку в движение и пошагал дальше.
— Я хочу сказать о зрении, прости меня. О разных способах смотреть и видеть. С этим все связано. Взгляды бывают двух родов: один — подвижный, он выхватывает отдельные детали и открывает новое, другой, остановившийся, как бы застывший, придерживается только знакомого, сообразуясь с заранее известным планом, что позволяет ему в этот момент ускориться. Если ты меня не понимаешь, то извини.
Я по-другому сказать не умею. Мне и эти-то предложения дались с большим трудом.
Слепой не проронил ни звука, но, кажется, задумался.
— В бою действует только застывший взгляд, никакого другого. Он внедряется и замирает, как ловушка, для трех или четырех возможных ситуаций. Но он хорош только для того, чтобы нанести удар другому и таким образом спастись самому. Если же он входит в привычку, то ты можешь разучиться ходить, теряешь способность самостоятельно передвигаться.
Обезноженный уже сидел некоторое время, прислонившись к дереву, слепому нужна была передышка.
— Я стал как одержимый. Я одержим войной. Что ты сказал, слепой? Ты что, сказал мне — «раб»?
Слепой все так же сидел на корточках и молчал. Калека продолжал:
— Как все перемешалось, спуталось! Я вижу столп, он поднимается из моря, такая башня из воды. Теперь вот все черно перед глазами. Знаешь, как мы любили Нельсона! Он подчинил нас своему собственному темпу и увеличил скорость огня. Мы бы никогда не выиграли, если бы…
— Где мы? — услышал он голос слепого.
— Дома, на берегу, — услышал он собственный голос. — За Скегнессом, на побережье Немецкого моря, мыс Гибралтар.
Он закрыл глаза и повалился на землю.
Он слышал, что слепой ему что-то говорит, но что — понять уже не мог.
