Джон снова тем не менее вернулся к мыслям о листоверте. Ведь если нужно понять, что такое нужда, едва только она возникает у тебя перед глазами, то такой аппарат, позволяющий все показать, не тратя лишних слов, может оказаться весьма и весьма полезным!
Джон как раз пытался представить себе преимущества всеобщего избирательного права, когда ему неожиданно пришла в голову мысль о том, что страницы совершенно не обязательно перелистывать. Книгу с картинками можно заменить пластинами одного размера. Эти пластины будут быстро-быстро, одна за одной, въезжать в металлическую раму на какие - нибудь доли секунды. Главное, придумать механизм, который будет перемещать пластины с одинаковой скоростью. Джон тут же набросал чертеж. Устройство состояло из барабана, веретена, штока и зубчатого колеса — все вместе это весьма напоминало якорные шпили, какие были на «Беллерофоне».
Джон записал свои соображения, присовокупил к ним объяснения и рисунки доктора Орма, которые он тщательно скопировал, и отправил все доктору Брауну в Лондон. Ему не хотелось, чтобы изобретение осталось без внимания.
Прошло уже полтора года, а он все так и не удосужился прочитать сочинение доктора Орма об учащемся Ф. Его удерживал от этого инстинкт самосохранения. А ведь доктор Орм сам велел прислушиваться к внутреннему голосу.
Он прочитал уже все записки о путешествиях, освоил труды Спенса, Огилви, Холла, Томсона. Он проводил немало времени в «Бойцовых петухах» и научился управляться с собственными аргументами, чтобы они не рассыпались.
Аптекарь Бизли сводил его на поле битвы, что под Уинсби, то самое, с необычными цветами. Теперь у него было свое мнение относительно знатных семейств.
— Дворянство — благородно, это радует. Но очень часто оно еще и глупо, это огорчает.
Он работал по дому, сажал, копал, собирал, даже крышу покрыл, ходил гулять с отцом, возобновил старые знакомства.
С Флорой Рид он провел однажды ночь, а потом еще не одну. Он снова вспомнил тот самый нежный язык, которым овладел еще в Портсмуте и на котором, как он уже знал, он мог разговаривать с любой женщиной, даже если ее не любил. Священник как - то обходился без этого, ему хватало, видимо, языка Библии. Наверное, от этого и умер: исполнять долг перед человечеством, конечно, хорошо, но этого недостаточно для того, чтобы сделать приятное другому, не говоря уже о себе самом.
Полтора года! Он занимался Флориным собранием работников земли, разливал суп, проверял тексты листовок, по ночам верстал и печатал. Он видел, как старые знакомые, с которыми он совсем недавно возобновил отношения, превращались в недругов, слышал сердитые речи и ничем не выказывал свою досаду. Он пытался прожить на половинное жалованье и даже не гнушался иногда ходить за курами. Он научился сначала понимать гнев бедняков, как общего свойства, так и частного, а потом бояться его. Однажды случился пожар, подожгли дом богатого крестьянина Харди. На камнях было написано красными буквами: ХЛЕБ ИЛИ СМЕРТЬ! ДОЛОЙ МОЛОТИЛКУ! Вот такие времена.
Сомнения, одни сомнения. На море никакой работы.
Он любил Флору в полсердца, он знал это. Но чтобы проводить с ней ночи, и того хватало. Идея, руководившая ею, была основательна и долговечна, и потому с ней было спокойно. Вот только в последнее время Флора Рид стала меняться. Интересно, выдержит ли перемены идея? И чего стоит тогда долг человеческий, если этого долга хватило только на то, чтобы скрепить их связь? А может быть, это переменился сам Джон? Все тут на суше какое-то половинчатое, и он тоже.
Джон вынырнул из сети человеческих правил. Правила оказались не его стихией. Среди них он мог передвигаться, только задержав дыхание. Но чтобы глотнуть воздуха, ему нужно было выбраться наружу, хотя он мог довольно долго не дышать.
Он начал поддразнивать Флору. Он мог сказать, к примеру:
— Человек должен возвыситься над временем.
— А как же тогда солнце и настоящее? — язвительно спрашивала она и улыбалась, растянув губы в тонкую улыбку, которую Джон ненавидел даже у себя. В любви они с Флорой, сами того не зная, искали выход. Теперь они знали это, как знали и то, что это не выход.
Джон все чаще позволял себе вольности.
— А где доказательства того, что нужду можно всегда и сразу определить как таковую? — вопрошал он.
Или такой вопрос:
— И почему это все время говорят — нужда, нужда, как будто она одна на всех! С моей точки зрения, ее много, и она разная, и каждая в отдельности не имеет ни малейшего отношения к другой.
От этих разговоров Флора иногда так огорчалась, что уже не хотела отвечать ни на какие его вопросы. Тогда он тоже огорчался.
