— Не учись плохому, учись хорошему, — сурово донеслось с кормы. — Мужики матерятся с горя. А ты с чего, обезьяна?
Ленька обронил острогу. Ее живехонько подхватил Яшка. А Шурка проворонил, уставясь испуганно на Капарулину лапу–корягу, как она возит внука за ухо.
Когда зрелище кончилось, было уже поздно. Яшка, расставив широко и твердо босые окоченелые ступни, торчал на носу завозни и целился шестом в воду.
Ах, как ненавидел Шурка в эту минуту Петуха! Не будь они в лодке на ловле, он вцепился бы Петуху в противный гребень. От всего обиженного сердца он мысленно пожелал закадычному другу промаха.
Желание его исполнилось. Яшка четыре раза подряд промахнулся, потом забил дрянненького голавлишку, на которого смотреть было неохота, и опять дал маху, да еще по золотому, красноглазому линю, высунувшему мохнатый хвост из травы. Ленька, потирая украдкой ухо, отобрал сердито острогу и молча передал ее Шурке.
Удача! Окошко как раз вырвало из тьмы и накрыло светлой шапкой огромного леща, лежавшего в яме, что оброненный ребром медный поднос. Шурка с подкатившимся к горлу сердцем еще только собирался целиться, как острога сама упала в воду, точно переломилась в ней и воткнулась… в гладкий песок.
Растопырив плавники, как крылья, вильнув хвостом, лещ сонно отошел в сторону, забился башкой в тину.
— Наводи зубья под водой. Не торопись, — проворчал сзади Капаруля.
Шурке некогда было удивляться, что подслеповатый водяной, оказывается, все отлично видит с кормы. Ленька и Яшка барабанили ему в спину, теребили за штаны, подавали шепотом советы и отнимали острогу.
— Дай я двину!
— Бей пониже башки! Скорее!.. Уйдет!
— Кишка, промажешь! Куда целишься?.. Ну‑ка, пусти!
— В хребтину ударяй. Крепче!
Лягнув советчиков и просителей, Шурка оперся грудью о гнилой, пропахший смолой и рыбой край завозни и трясущейся, неловкой, какой‑то чужой рукой стал наводить острогу на леща, как учил бакенщик. Острога не подчинялась ему, лезла куда‑то прочь, кривясь в неровном, колеблющемся свете теплины.
Он все‑таки наметился пониже короткой, полукруглой головы леща, в широкий черный хребет, в самое верхнее, неподвижное, тонкое перо и ткнул шестом.
Лещ нехотя поплыл от берега, пропал в глубине. Слышно было, как Капаруля плюнул в воду.
Ну и досталось же Шурке от ребят! Они чуть не столкнули незадачливого рыбака в воду вслед за лещом.
А бакенщик, помолчав, неожиданно утешил!
— Бывает с непривыку. Вода обманывает. Двинул веслом лодку, зевнул.
— Рыбы в Волге много… Забьешь другую… еще крупнее, наваристее.
И верно, немного прошло времени, как Шурка вытащил небывалого ерша, в четверть величиной, с темно–синими, навыкате глазищами, рябого, истекавшего кровью. Он не позволил никому снять, сам с наслаждением и жестокостью сорвал рыбину с зубьев и перекололся колючками.
А волшебное окошко, то задергиваясь дымом, как занавеской, то распахиваясь просторно и светло, роняя в воду искры, двигалось впереди лодки, неустанно показывая новую добычу.
В осоке притаилась великолепная щука. Она лежала на дне, как палка, поджидая плотву на ужин.
«Мы сами тебя на ужину сгребем!» — весело подумал Шурка, ударил и еле выворотил из песка замытое сосновое полено.
Ленька и Яшка прыснули смехом. Шурка клялся и божился, что видел щуку, — на полене щука и сидела.
— Поехали в заводину, — предложил Ленька. — Там рыбищи невпроворот, что в густой ухе.
Не вынимая утиного весла из воды, Капаруля беспрекословно, легко повернул неуклюжую завозню.
В заводи как бы не было совсем воды — такой прозрачной и неподвижной казалась она. Здесь не плыли веточки и рогатые зерна, тина плотно, не шевелясь лежала моховой луговиной, а пузыри еще чаще, чем в Волге, поднимались от ключей — большие, блестящие, как зеркальные шары, — и не сразу лопались на поверхности, некоторое время плавали белыми кувшинками.
— На Волге и грязь чистая, — сказал Капаруля, оглядывая заводь.
Рыбы в траве действительно было вдоволь. Ее били по очереди. Крупной не попадалось, и азарт стал проходить. Все чаще затухал огонь, тускнел круг под жаровней, и тогда ночь отодвигалась от лодки, чернела и мертвела вокруг вода, а тьма не казалась такой кромешной. Холодно, ярко горели далекие бакены. В лодке становилось сыро и зябко. В ногах, на дне завозни, трепыхалась, замирая, пойманная рыба. Окоченев, затихали и ребята.
Собирались домой, когда внезапно Капаруля повернул лодку от берега в глубь заводи и потянулся за второй, позабытой острогой. Ребята встрепенулись, свесили головы над водой, но ничего не видели, кроме затонувшего бревна.
Капаруля неслышным прыжком очутился на носу лодки. Вороньи зубищи большой остроги блеснули над жаровней и как бы оскалились. И у самого Капарули разверзлась косматая борода и хищно блеснули редкие острые щучьи клыки.
Скривившись на правый бок, перестав щуриться, он не спускал загоревшихся глаз с заводи. Там, в зеленоватой глубине, у затопленных кустов, в вязком иле по–прежнему смутно темнело затонувшее толстое короткое бревно.
