«Ну, заспался наш водяной… колоды от рыбины не может отличить», — подумал Шурка, а сердце тревожно екнуло, и мурашки поползли между лопатками по спине.
Острога беззвучно ушла под воду, в сторону от бревна. Она опускалась все ниже и ниже, потом тихо повернулась и нависла огромными вилами над бревном, над его головастым концом. Капаруля приподнялся на здоровой ноге. Держа обеими лапами–корягами острогу, прислоненную к плечу, он не ударил, а вбил со страшной силой шест в дно заводи, как вбивают в землю колья.
Шест рвануло из рук. Завозня хлебнула бортом. Ребята шарахнулись в испуге к корме. Капаруля, навалясь на острогу, успел еще раз придавить бревно ко дну и выпустил шест.
Буравя, мутя воду, шест пропал в глуби, всплыл на середине заводи торчком и, разрезая с громким плеском темную гладь, полетел на выход, в реку. Точно кто‑то бежал под водой и нес шест на плече.
Капаруля кинулся на корму.
— Гони! — взревел он. — Не пущай!
Ленька, побледнев, торопливо вставлял в уключины постоянные весла, снятые перед началом ловли.
— Живей, разиня! — бесился дед, направляя лодку наперерез шесту. — Помогай, вы, голенастые!.. Уйдет — шкуру спущу!
Ребята, толкаясь, раскачивая завозню, бросились к Леньке, схватились за весла. Они не понимали толком, что произошло, какое чудище, ворочаясь, уводило с шумом острогу. Но что это было не бревно, они теперь догадывались и боялись, как бы завозня не перевернулась.
— Бей веслами!.. Шугай! Не пущай его из заводины! — ревел и ругался Капаруля. — Лупи багром!
Лодка, гремя уключинами, обдавая ребят холодными брызгами, помчалась толчками, как бы прыжками. Вода всхрапывала на носу, под жаровней.
Они успели загородить горловину заводи. Били веслами и багром по воде, подняли крик. Капаруля ревел настоящим водяным, и шест, косо воткнутый в воду, отошел к берегу.
— Теперя он наш, — сказал бакенщик, успокаиваясь. — Теперя он никуда не денется. Баста!
— Кто? — с дрожью спросил Яшка.
— Сом… — прохрипел Ленька.
— Экий лешак… лешак и есть, шуму‑то сколько наделал… перепугал, — бормотал Капаруля, зорко следя за шестом. — Ну, скоро успокоится… Мы его живо багром утихомирим. Отгулял!
Но еще порядком повозились они в заводи, пока Капаруля добил сома и, поддев багром, выволок вместе с острогой на берег.
В жаровню подкинули дров, подтянули лодку, и ребята досыта нагляделись на волжское диво. Сом был бревно бревном, черный, тупорылый, с усами. Он смахивал на налима, но был страшен своей величиной, особенно мертво разинутой, огромной, как кошелка, пастью. Толстый, оперенный снизу хвост слабо вздрагивал на песке.
Шурку поразили и напугали глаза сома, маленькие, блестяще–темные, злые. С какой бы стороны ни подходил он осторожно к сому, тот пристально–злобно глядел на Шурку неподвижно–змеиными зрачками.
— Он ребят хватает, — сообщил Шурка, отодвигаясь подальше от сома и поеживаясь.
— Эге, — тихо отозвался Яшка. — А где же зубы? Не видно.
— В самой глотке… почище, чем у волка, — просипел чуть слышно Ленька.
— Конечно, в глотке, где же им быть? Разве не видишь, эвон выглядывают! — шепнул Шурка. — Как будешь купаться, в глубину заплывешь, на глаза ему попадешься — и каюк. Проглотит!
— Не слыхал, — сказал громко Капаруля, вмешиваясь в ребячью испуганную шепотню. — Жрет, что свинья, всякую дрянь — это верно. Лягушек, к примеру, разную падаль, дохлятину… А чтобы человека — не слыхал. Брехня… Где ему! У него и зубов настоящих нет. Гляди!
Капаруля бесстрашно сунул свою корягу в пасть–кошелку сома, раздвинув пасть в пол–аршина.
— Беззубый, вроде меня, — усмехнулся он.
Шурка вспомнил щучьи клыки Капарули и отступил от сома еще дальше.
Бакенщик заметно стал разговорчивее и как‑то еще проворнее, ловчее. Теперь он все делал с видимой охотой. Аккуратно прятал рыбу в садок и не ругался, ковыляя, прибирал багор, острогу и успевал с удовольствием разговаривать с ребятами.
— Давно за ним слежу. За сомом. Почитай, года три, как приметил. Войны, кажись, не было, третий год и есть, — говорил Капаруля, закуривая цигарку. — Облюбовал, вишь ты, заводину, пес жирный. Глыбко, тихо, жратвы хоть отбавляй… Вот его и разнесло кошевиной. Кабы жисть‑то была что Волга, и я бы растолстел, как сом… Ну, ставил жерлицу — не берет. Сеть–путанку кидал — не лезет, черт усатый! Никак его не возьмешь, а хочется до страсти. Ровно он смеется надо мной, пузатый дьявол! Ворочается по ночам, точно водяной.
— А ты встречался с водяным, дед? — спросил Ленька.
— Не доводилось.
— А есть он здесь… водяной? — заикнулся Шурка.
— Нет, — отрезал дед строго. — Погань в Волге не водится. Благородная река… Вода, говорю, чистая, скусная. Ему несподручно, водяному. Он больше по омутам прячется, в болотах… Гнили много, стоячее место — там его и ищи.
— А знаешь, Капаруля, тебя самого зовут водяным, ей–богу! — сказал Ленька и залился смехом.
— Кто зовет? — нахмурился дед.
— Все. Говорят, будто ты за сто целковых продал водяному душу.
