— Вместе? А может, вперед пойдешь, с бантом‑то, покажешь дорогу, тебе видней, — отвечает, обороняясь, дядя Ося. И, не утерпев, складывает, по привычке, обкуренные коричневые пальцы в большущий кукиш. — На — ко, съешь сперва!
Устин Павлыч только руками возмущенно разводит, не хочет ни спорить, ни слушать, поворачивается к бревнам, к мужикам тугой спиной. И Шурка уже не может думать про Олегова отца хорошо, как он недавно думал, и это его расстраивает почему‑то.
А Катькин отец, молодчина, продолжает выкладывать свои разности:
— В Кривце мужики приговор написали: желаем о наделении землей без — воз — мезд — но… потому как означенная земля да — ро — ва — на барам, монастырям бес — пла — тно. А земли купленные отобрать по доб — ро — со — вест — ной оценке… Кто не обрабатывает, не проживает в деревне, тоже отобрать и отдать ма — ло — зе — мель — ным, по усмотрению общества.
— Справедливый приговор, ничего не скажешь, — вздыхают кругом. — Нам бы тоже, братцы, ой, давно — о пора потолковать как следует!
— Д — да — а… Как бы не переехала по — старому казна поперек мужика. Дождемся!
— И переедет, вдоль и поперек. Зевай больше! Теперича самое время вернуть волжский луг.
— Мелко пашешь. Луг! Вся земля наша! И лес!
— Чего там! Писать приговор, и баста! — горячится Косоуров.
— Да ведь писали, а толк какой? — напоминает Митрий Сидоров. — Не ошиблись ли мы, ребята, адресом, едрена — зелена?
Дядя Ося Тюкин согласно кивает шапкой.
— Торопись в петлю, веревка оборвется, на чем удавишься?.. В Паркове, говорю, тоже сочинили приговор: требовать от власти перевезти Николая из Царского Села в Петропавловскую крепость, чтобы не сбежал. В крепости, мол, надежнее… А поп, отец Яков, ну, который в Николе — Корме служит, не как наш, выскочка, молебна за здравие новых правителей не служил, отказался, вещал с амвона другое: не прогнали вовсе царя, за — бо — лел государь император, поправится — по‑ка — жет он всем бунтовщикам кузькину мать ре — во — лю — цию…
И не поймешь, не догадаешься: верит этому сам дядя Ося или насмешничает, пугает и дразнит народ.
Он слезает с бревен, рыжий, беспокойный, медная бородка пышет червонно — жарким огнем. Наклоняется, поправляет спустившуюся онучу, лицо его багровеет от натуги, не то от злости, а может, это огонь перекинулся с бороды.
— Так‑то, мытари мои ненаглядные, слободные граждане, — заключает он, уходя. — Много слышится, да мало верится… Ха! Тьфу!
Плевок обижал мужиков, словно дядя Ося харкнул им в лицо. Они начинали сердиться, материть за глаза Тюкина. Не один Аладьин Никита, почитай, все не соглашались с Катькиным отцом, благо он ушел на Волгу с удочками, — говори, что хочешь, ответить, возразить некому.
Мужики сызнова крепко верили и надеялись, что их желания исполнятся скоро.
— Иначе зачем и царя было свергать, устраивать революцию по всей России! — кричали они, обнадеживая друг дружку. — Нет, милок, плевать сверху легко, ты снизу харкни в небо, попробуй, на тебя же и свалится обратно плевок, на глупую твою рыжую башку… Хорош был ты, Ося, бешеным, умный из тебя не получается, как ни треплись языком. Уж лучше оставайся таким, каким был, притворяйся, потешай народ… Тебе неизвестно, а нам, ой, как ведомо: когда дрова горят, тогда и кашу варят. Хоть жиденькой, на воде, сатана — те подавись, с дымком, без сала, да накормят нас маненько кашкой — размазней управители новые… Нет, так мы их самих сожрем заместо каши. А, право! Со всеми ихними потрохами и причиндалами. И косточки не оставим, проглотим!.. А как же? Это Ваня Дух, слышно, за новые порядки стал: не трогай, не твое, чужое, дай хапнуть мне — будет порядочек!
Потом, разъедаемые сомнениями, брошенными Осипом Тюкиным, поддаваясь им, раздражаясь, принимались тихонько переругиваться и скоро громко лаялись между собой, как раньше, на сходах, или когда сообща чинили, перекоряясь, разбитую дорогу в Глинники, поправляли в поле старые, повалившиеся от непогоды изгороди. Сейчас мужики ругались потому, что не выходило у них согласия, что делать дальше: ждать — не ждать, верить — не верить. Одна ругань была дружная.
— Не с того конца, ребятушки, начинаете, — вмешивался пастух Сморчок, когда гам и крики надоедали ему.