Хоть библиотека для больших, но не расхватают же они, матери и отцы, всех книжек, может, и им, ребятам, чего достанется. Непременно! Останется и достанется! Особенно тем, кто одолел давным — давно прорву книг, всю школьную библиотеку, и перечитывает от скуки, по привычке который раз одних и тех же понравившихся знакомцев в рваных, замусоленных обложках. Правда, таким любителям, мученикам, перепадало нечто и из учительского, со стеклом шкафа из красного дерева, что стоит в школьной квартире, как в раю. Но надобно было стать ангелом, спасти не одну грешную душу, позабывшую сделать уроки дома, самому отличиться по письму или арифметике, по чтению, чтобы попасть туда, в этот рай. И все равно там выдавали книжки без твоего выбора, не то, что хотелось, на что давно нацелился через стекло острый, всевидящий глаз, а что вздумается Григорию Евгеньевичу. А ему всегда почему‑то вздумывалось давать не самую толстую, с заманчивым прозванием на корешке «Собрание сочинений», нет, непременно что‑нибудь тонюсенькое — претонюсенькое, как на смех, одни корки и заглавие. Вот теперь‑то ребята попользуются кое — чем настоящим, о чем тоскует давно душа. Ведь не грех и в тятькину — мамкину книжку заглянуть, присоветовав взять в библиотеке кирпичища поувесистее, чтобы надольше хватило читать.
Все это касалось (и, разумеется, прежде всех) того человечишка, который по субботам старательно сам выдавал приятелям и приятельницам книжечки из известного разлюбезного, не дай бог как поцарапанного шкафа и, как учитель, спрашивал строго у каждого, кто являлся менять книжки, содержание прочитанного. Попробуй не расскажи ему, сбейся, соври чего, — он, этот человечище, знает в шкафе полки наизусть — получишь вместо новой книжки кукиш, а то и порядочного тумака в загорбок — иди и читай, что прежде взял, сюда и не заглядывай, пока не сумеешь рассказать старой книги.
Эх, доведется, непременно доведется настоящим читарям — расчитарям, книгоедам понюхать, поглотать книжек из соснового высоченного шкафа! Может, и даже наверное, привалит такое счастье, что сжалятся, расщедрятся хозяева народной библиотеки и дадут взрослую книгу, из тех самых таинственных «романов», которые любит почитывать дяденька Никита Аладьин. Что в них там написано, в романах?
Хоть и любо — дорого торчать возле мужиков, открывать тайну пастуха Сморчка, слушать занятные — сразу и не раскусишь — насмешливые побывальщины дяди Оси Тюкина, руготню проходящих солдат; хоть и приятно глохнуть от споров и смерть как хочется, чтобы люди загорелись звездами, исполнились мужичьи желанья — требования и в селе, нет, по всему русскому царству — государству, ну просто — напросто на всем белом свете люди зажили по — доброму, по — хорошему, красиво и богато, как складно толкует сейчас пастух Сморчок; пусть без царя (о царе как‑то уже не думается, и парнишку — наследника в коротких штанах и матроске навыпуск не жалко), да, без царя пускай, но разбить, победить немцев, воротить солдат по домам; хотя все это самое дорогое, главное, от чего замирает, падает и, подскочив к горлу, стучит Шуркино сердце, без чего он не может, кажется, теперь жить, что постоянно его наполняет, волнует, радует, огорчает, но при всем том нельзя вовсе забыть о книжках. Может быть, именно по всему этому они и вспоминаются.
Вот зачнут мужики сердито читать газетку, которую им оставил «на память» раненый солдат, отдыхавший на бревнах, под липами, и примутся вырывать подарок из рук друг у дружки, такое загорится у них неизвестно почему нетерпение. Дай каждому взглянуть, так ли написано, может, там, в листке, еще чего есть, надобно все увидеть собственными глазами, они не обманут. Сердито коверкая слова, матюгаясь потихоньку от труда и смеясь, вспотев, но таки прочитает про себя и вслух, громогласно, торжествующе Косоуров или кто другой, грамотный: нет, не врет раненый служивый, и Егор Михайлович, спасибо, не обманывает, вычитывая, — эвон что стали пописывать правильное. Надо, слышь, чтобы все земли помещиков отошли к народу в собственные руки. Как это сварганить? Да очень просто: самим немедленно брать землю и распорядиться правильно. Надо, чу, солдатам помочь мужику.
— Смотрите‑ка, наш Косоурыч скорехонько заучил газетку, чисто молитву!
— По душе пришлась, справедливая. Я эту молитву согласен день — ночь долбить, не вставая с колен.
— Кто же это пишет, молодцы какие?! Большаки?
— Ну, ребята, не зевай, слушайся «Солдатской правды»!