Он ослеплен разноцветными книгами в шкафу с передвижными полками. Ей — ей, он и тут начинает соображать, для чего они, эти передвижные полки. Ведь книги всякие по размеру, и полки можно ладить по — разному, по книгам. Ну и придумщик Тараканище, столяр, питерская выучка за сто верст видна! Конечно же, на эти зубчики, что понаделаны сверху донизу во всех четырех стойках — брусках по углам шкафа, входят своими концами боковые поперечные планки — перекладинки, как в гнездышки влезают, сидят прочно — вот тебе и подпорки, на них покойно ложатся доски — полки. Вали, ставь сколько хочешь книг — полки выдержат любую тяжесть. А понадобилось для больших книг место посвободнее, повыше, передвинул по зубчикам планки вниз или наоборот, и полка опустится, поднимется, как тебе, то есть книгам, желательно. Ложитесь, миленькие, ненаглядненькие, удобно, вытягивайтесь во весь рост, отдыхайте от трудов, спите, пока вас не разбудят, не возьмут читать. И тогда, может, ночь напролет станете без устали работать: радовать, удивлять какого‑нибудь беса в юбке или белобрысого книгоеда, вызывать у них слезы и смех, жалость и ненависть, открывать неведомый им мир, научите их, читарей — расчитарей, жить десятью жизнями сразу…
Радостно ошеломленный Шурка, сам того не замечая, остался у стола один, с глазу на глаз с Григорием Евгеньевичем и Татьяной Петровной. Олег, Андрейка, глебовские ребята, помогавшие тащить девок к столу учителя, давно убрались в куть, на старое свое место, выглядывают оттуда, а он, балда долговязая, торчит столбом перед шкафом с книгами. Он хотел вернуться к приятелям и не мог.
— А тебе что, Саша? — спросил Григорий Евгеньевич, жмурясь.
Шурка окончательно пришел в себя. Ему смерть захотелось махнуть в сени, как это сделали девки, но его ноги решительно не слушаются, не бегут, подошвы башмаков приклеились к новому смолистому полу, не оторвешь, крепко пристали к желтой липучей половице. И щеки жжет, и зябко‑то Шурке до дрожи, и голова работает шибко: гляди, кажись, валится на тебя счастье горой, не зевай, парень, пользуйся!
— Чего тебе? — повторяет учитель, и знакомая смешинка — бесенок прыгает у него из глаза в глаз. Шурке известно по одному вечеру — празднику в школе, что это означает. Все равно он дрожит, горит, не может как следует выговорить слова, одного — единственного.
— Кни — и… книже… чку… — тянет он задыхаясь, стыдясь почему‑то учителя и учительницы, а пуще всего ребят, которые безмолвно вылупили на него из кути испуганные и обрадованные бельма. Уж хоть бы отвернулись, все легче. Нет, не отворачиваются, бесстыжие рожи.
— Разве ты все прочитал в школе? — спрашивает Григорий Евгеньевич. Смешинка — бесенок, чем‑то похожая на Клавку и Оксю, носится у него по губам, по всему лицу, слышится в голосе. — Когда успел?
— Д — давно. По… по два и три раза… прочитал.
— Не сочиняй!
Шурка наконец совладал с языком, может разговаривать:
— Честное слово, Григорий Евгеньевич, честное — пречестное! Наизусть знаю любую. Хотите, расскажу? Какую рассказать?.. Вы же мне поручили выдавать книжки ребятам в школе!
— В самом деле? Забыл, забыл…
Смеясь, учитель оглядывается на жену.
— Не знаю, как тут и быть…
— Не мучай ребенка, — сердится Татьяна Петровна. — И не приучай их сюда, не балуй!
У Шурки грохнулось и вдребезги разбилось сердце, как это было однажды в детстве, когда Растрепа стала водиться с Двухголовым. Но то была чепуха, игра, а сейчас самое серьезное и важное в его жизни: получит он книгу в библиотеке для взрослых или не получит? Да и не одного касалось это дело — в кути затаилась ребятня, следит жалко за учителем и учительницей и не видит смешинки, что скачет беспрерывно по лицу Григория Евгеньевича. А Шурка видит, и все‑таки, неизвестно почему, сердце у него разбилось на кусочки, его уж не собрать, придется жить с разбитым сердцем, пока не станешь взрослым.
— Да он не ребенок, он у меня давно большой мужик, с бородой и усами, говорит Григорий Евгеньевич, перестав озорничать, пугать Шурку.
И свет заливает его, ослепительный, не поймешь, то ли это светятся чистые, переполнившиеся берега, глубокие озера на лице учителя, то ли у самого счастливчика они горят радугой и проливаются слезой по щекам. Он слышит, чувствует одно: его отчаянное, воспрянувшее сердце собирается по кусочкам и начинает грохотать где‑то в висках.
В кути — невольный восторженный шепот, топот и молнии, они освещают библиотеку, помогают лампе и незакатной заре, что глядит в окна. Наконец‑то смекнули, дуралеи: раз Шурка большой, следовательно, и они не маленькие, значит, и им перепадет кое‑что из соснового пахучего шкафа!
— Какую же тебе дать книгу? — спрашивает Шурку его бог.
Наказание! Нечем дышать, опять не выговорить словечка. Шурка долго шевелит сухими губами, как Катерина Барабанова. Не выговорить — и все тут!
— С — с… са — мму — ую… тол… толстую, — заикаясь, выдавливает он из себя с превеликим трудом. Язык тяжелый, плохо его слушается.
Через некоторое время, отдохнув, Шурка со страшной болью и стуком выталкивает изо рта еще одно заветное словечко:
— Р — рО… ман!