В просторном, будто из мрамора, зале с висячей, не зажженной еще лампой — молнией, поболе, чем в школе, со стульями и столом, с которых были сняты холстяные чехлы и дорогое дерево блестело, и пол, такой же, как стулья и стол, из мелких, в елочку, дощечек, блестел, посреди этого богатства стоял черный комод, а за ним, спиной к ребятам, сидела на черном круглом, на одной ноге, ни на что не похожем табурете знакомая весняночка — беляночка в кружевном платьице, с голыми ножками и ударяла пальчиками то одной руки, то другой, то обеими вместе по белым и черным ладам, как у гармоней, но очень большим. А пальчики у девочки были совсем — совсем маленькие. И казалось странно и непонятно, как она может ударять такими крошечными, слабенькими пальчиками по большущим ладам и вызывать из комода такую сильную, оглушительную музыку. Гудел, гремел не черный комод, совсем невидный, так себе, комодишко, — грохотал весь зал, весь дворец, так что валявшаяся на блестяще — скользком полу соломенная шляпка с ленточками, казалось, подпрыгивала. А музыка вырывалась из окна и действительно будто поднималась до облаков.
Потом весняночка — беляночка сидела неподвижно, положив пальчики на спокойные лады, отдыхала, а зал долго был полон звуков, они затихали, становились мягче, тоньше, замирали вовсе. Наступила тишина, лишь громко стучало у Шурки сердце. Стало чутко, что где‑то близко зашуршало и затрещало железо подоконника, словно кто‑то еще лез в окно слушать.
Девочка оглянулась, не испугалась нисколечко, не вздрогнула даже, она просто обрадовалась.
— Идите сюда! — закричала она своим звонким, высоким голоском. — Я умею играть «Неаполитанскую песенку». Слушайте!
Круглый табурет на одной ноге повернулся с девочкой, она оттолкнулась и завертелась вместе с сиденьем. Оказывается, верхушка табурета поворачивалась, как батин гончарный круг на станке.
— У меня в Петрограде была учительница, Нина Ивановна, злю — ущая, и я не умела играть «Неаполитанскую», — рассказывала Ия. — А сейчас вот играю получше Нины Ивановны противной… Да идите же сюда скорей! Слушайте!
Ребята подчинились, влезли в окно и очутились в зале, куда их не пускали даже тогда, когда Яшкина мамка и снохи деда Василия мыли в барском доме полы и натирали их воском. Тогда всех гнали прочь, а сейчас приглашали сами хозяева слушать музыку. Разве можно отказаться?
Оказывается, можно: Катьки Растрепы с ними не было. На подоконнике она висела рядышком, а сейчас куда‑то пропала, точно провалилась сквозь землю. «Начинается!..» — подумал Шурка.
Ия играла, пальчики ее старательно — отчетливо ударяли по ладам, иногда прямо‑таки бегали, и черный комод нежно и громко выговаривал песенку, какой ребята не слыхали, очень складную, переливчатую, такую же понятную, как песенки пленного Карла на губной гармошке. Яшка и Шурка подошли к пианино вплотную, чтобы все лучше разглядеть и лучше услышать.
Тут просунулась в дверь голова сердитой няньки, той самой, что ходила в белом фартуке и всегда оговаривала во всем барчат.
— Барышня, кушать молоко, — сказала нянька, вглядываясь, принимая слушателей за братишек девочки. — И вам, кавалеры, пить моло… — и запнулась, разглядела, глаза у ней полезли на лоб. — Ка — ак вы сюда попали? завопила она. — Прочь пошли! Живо!
— Нянька, не смей! — закричала, заплакала и затопала ножками Ия. — Это мои гости… Не сметь!
Приятели не успели выскочить в окно обратно, как появилась сама барыня. Она не удивилась, ничего не сказала, только попросила дочку перестать плакать и кричать.
— У меня гости, — твердила Ия. — Да, мамочка?
— Да, девочка, и я очень рада, — отвечала Ксения Евдокимовна. Здравствуйте! Яшу я знаю давно, а второго мальчика не помню.
— Мамочка, да это же Шурка! — закричала и засмеялась дочь. — Шурка, Кишка, как же ты не знаешь? Я тебе сколько раз говорила про него. Вот он и есть, Кишка, мой хороший знакомый.
— Ах да, припоминаю. Но, пожалуйста, без прозвищ. Здравствуй, Шура. Ксения Евдокимовна протянула Шурке белую теплую руку и стала разговаривать с ним и с Яшкой.
Появились братишки Ии, Витька и Мотька, большеголовые, стриженые, на одно лицо, в летних полотняных рубахах — гимнастерках со светлыми пуговицами. Барчата вылупили глаза, как нянька.
— У нас гости, — звонко повторила Ия.
Витька и Мотька обрадовались, хотели потащить гостей за собой, показать ружье «монтекристо», которое сыскалось‑таки где‑то на чердаке и отлично стреляло пульками.
— После. Идемте сейчас в столовую, — распорядилась Ксения Евдокимовна, грустно — ласково улыбаясь Шурке и Яшке, ободряя их. — Давайте все пить парное молоко.
— С сахаром, — добавила девочка. — Шурка, ты любишь парное молоко с сахаром? — спросила она.
Настала очередь Шурке вытаращить глаза. Он хотел ответить и поперхнулся.
— Не — не… не знаю, — выговорил наконец он. — Не пробовал, — признался он откровенно и почувствовал, как кровь отчего‑то хлынула ему в лицо и тонко, больно зазвенела в висках.
— А ты, Петух? Извиняюсь, Яша, молоко с сахаром любишь?
— Не люблю, — схитрил Петух. — Терпеть не могу!