Хилобок почувствовал себя совсем скверно: страхи оправдывались. «Отстраняет!» Сейчас он боялся и ненавидел мертвого Кривошеина больше, чем живого.
– Вот! Вот, пожалуйста, доработался он, а? – Хилобок пригорюнился, склонил голову к плечу. – Хлопот теперь сколько! Ах, Аркадий Аркадьевич, разве я не вижу, как вы переживаете, разве я не понимаю! Но стоит ли вам самим отвлекаться, расстраиваться… Это же по всему городу пойдет, будут говорить, что в Институте системологии у Азарова опять… и что он-де стремится это дело смазать – вы же знаете, какой народ теперь пошел. Ах, этот Кривошеин, этот Валентин Васильевич! Я ли не говорил вам, Аркадий Аркадьевич, я ли не предсказывал, что от него никакой пользы, кроме вреда и неприятностей, не будет! Не надо было вам, Аркадий Аркадьевич, поддерживать его тему…
Азаров слушал, морщился – и чувствовал, как его мозгом овладевает – будто снова возвращалась неврастения – привычное безнадежное оцепенение. Подобная одурь всегда одолевала его при продолжительном разговоре с Хилобоком и заставляла его соглашаться с ним. Сейчас же в голове академика вертелась странная мысль, что наибольшего умственного усилия требуют, пожалуй, не математические исследования, а умение противостоять такой болтовне.
«А почему бы мне не выгнать его? – неожиданно пришла в голову еще одна мысль. – Выгнать прочь из института, и все. В конце концов, это унизительно… Да, но за что? Со своими обязанностями он справляется, имеет восемнадцать печатных трудов, десять лет научного стажа, прошел по конкурсу (правда, другой кандидатуры не было) – не к чему придраться! И этот несчастный отзыв я ему дал на диссертацию… Выгнать просто за глупость и бездарность? Ну… это был бы чрезвычайный прецедент в науке».
– Заказы заказывал, материалы и оборудование использовал, отдельное помещение занимал, два года работал – и вот нате вам, пожалуйста! – распалялся от собственных слов Хилобок. – А как он на защите-то… ведь не только меня он осрамил – меня-то что, ладно, но ведь и вас, Аркадий Аркадьевич, вас!.. Вот будь на то моя воля, Аркадий Аркадьевич, я бы этому Кривошеину за то, что он такое сотворил ухитриться… то есть ухитрил сотвориться – тьфу, простите! – сотворить ухитрился… я бы ему за это!.. – Доцент навис над столом, в его карих глазах сиял нестерпимый блеск озарения. – Вот жаль, что у нас принято лишь награждать посмертно, объявления да некрологи всякие, «де мортуис аут бене, аут нихиль», понимаете ли!.. А вот вынести бы Кривошеину выговор посмертно, чтоб другим неповадно было! Да строгий! Да с занесением…
– …на надгробие. Это мысль! – добавил голос за его спиной. – Ох и гнида же вы, Хилобок!
Гарри Харитонович распрямился так стремительно, будто ему всадили заряд соли пониже спины. Азаров поднял голову: в дверях стоял Кривошеин.
– Здравствуйте, Аркадий Аркадьевич, извините, что я без доклада. Разрешите войти?
– Здр… здравствуйте, Валентин Васильевич! – Азаров поднялся из-за стола. У него вдруг сумасшедше заколотилось сердце. – Здравствуйте… уфф, значит, вы не… рад вас видеть в добром здравии! Проходите, пожалуйста!
Кривошеин пожал мужественно протянутую академиком руку (тот с облегчением отметил, что рука была теплая), повернулся к Хилобоку. У Гарри беззвучно открылся и закрылся рот.
– Гарри Харитонович, не оставите ли вы нас одних? Вы меня премного обяжете.
– Да, Гарри Харитонович, идите, – подтвердил Азаров.
Хилобок попятился к выходу, звучно стукнулся затылком о стену, нашарил рукой дверь и выскочил прочь.
Опомнившись от неожиданности, Аркадий Аркадьевич сделал глубокий вдох и выдох, чтобы успокоить сердце, сел в директорское место и почувствовал раздражение. «Выходит, я оказался жертвой какого-то розыгрыша?!»
– Не будете ли вы столь любезны, Валентин Васильевич, объяснить мне, что все это значит?! Что это за история с вашим, простите, трупом, скелетом и прочим?
– Ничего криминального, Аркадий Аркадьевич. Вы разрешите? – Кривошеин опустился в кожаное кресло возле стола. – Самоорганизующаяся машина, об идее которой я докладывал на ученом совете прошлым летом, действительно смогла развиваться… и развилась до стадии, на которой попыталась создать человека. Меня. Ну и, как водится, первый блин комом.
– Да, но почему я ничего об этом не знал?! – вне себя спросил Азаров, вспомнив о позавчерашнем унизительном разговоре со следователем и о прочих переживаниях этих дней. – Почему?
Кривошеина охватило бешенство.
– Черт побери! – Он яростно подался вперед, стукнул кулаком по мягкому валику кресла. – А почему вы не спросите, как мы это сделали? Как нам удалось такое? Почему вас в первую очередь занимает личный престиж, субординация, отношение других к вашему директорскому «я»?
