– Простите, но это уж мелко, Валентин Васильевич! – раздраженно поморщился Азаров.
– И по такой мелочи приходилось судить о вас, другого-то не было. Или по той «мелочи», что такая… такой… ну, словом, Хилобок благодаря вашему попустительству или поддержке, как угодно, задает тон в институте. Конечно, рядом с Гарри Хилобоком можно чувствовать свое интеллектуальное превосходство даже в бане!
В лицо Азарову бросилась краска: одно дело, когда что-то понимаешь ты сам, другое дело, когда об этом тебе говорят подчиненные. Кривошеин заметил, что перехватил, умерил тон.
– Поймите меня правильно, Аркадий Аркадьевич. Мы хотели бы, чтобы вы участвовали в нашей работе – именно поэтому, а не в обиду вам я и говорю все начистоту. Мы многого еще не понимаем в этом открытии: человек – сложная система, а машина, делающая его, еще сложнее. Здесь хватит дел для тысячи исследователей. И это наша мечта – окружить работу умными, знающими, талантливыми людьми… Но, понимаете, в этой работе мало быть просто ученым.
– Хочу надеяться, что вы все-таки более подробно ознакомите меня с содержанием вашей работы. – Азаров постепенно овладевал собой, к нему вернулось чувство юмора и превосходства. – Возможно, что я вам все-таки пригожусь – и как ученый, и как человек.
– Дай-то бог! Познакомим, вероятно… не я один это решаю, но познакомим. Вы нам нужны.
– Валентин Васильевич, – академик поднял плечи, – простите, не намереваетесь ли вы решать вопрос, допускать или не допускать
– Да, и с ним… О господи! – Кривошеин выразительно вздохнул. – Вы готовы принять, что машина может делать человека, но допустить, что в этом деле лаборант может значить больше вас… выше ваших сил! Между прочим, Михаил Фарадей тоже был лаборантом, а вот у кого он работал лаборантом, сейчас уже никто не помнит… Все-таки подготовьте себя к тому, Аркадий Аркадьевич, что когда вы придете в нашу работу – а я надеюсь, что вы придете! – то не будет этого академического «вы наши отцы, мы ваши дети». Будем работать – и все. Никто из нас не гений, но никто и не Хилобок…
Он взглянул на Азарова – и осекся, пораженный: академик улыбался! Улыбался не так фотогенично, как фотокорреспондентам, и не так тонко, как при хорошо рассчитанной на успех слушателей реплике на ученом совете или на семинаре, а просто и широко. Это выглядело не весьма красиво от обилия возникших на лице Аркадия Аркадьевича морщин, но очень мило.
– Послушайте, – сказал Азаров, – вы устроили мне такую встрепку, что я… ну да ладно.[1] Я ужасно рад, что вы живы!
– Я тоже, – только и нашелся сказать Кривошеин.
– А как теперь быть с милицией?
– Думаю, что мне удастся и их… ну, если не обрадовать, то хотя бы успокоить.
Кривошеин простился и ушел. Аркадий Аркадьевич долго сидел, барабанил по стеклу стола пальцами.
– Н-да… – сказал он.
И больше ничего не сказал.
«Что еще нужно учесть? – припоминал Кривошеин, шагая к остановке троллейбуса. – Ага, вот это!»
«…30 мая. Интересно все-таки прикинуть: я шел на обычной прогулочной скорости – 60 километров в час; этот идиот в салатном „москвиче“ пересекал автостраду – значит, его скорость относительно шоссе равна нулю. Да и поперечная скорость „москвича“, надо сказать, мало отличалась от нуля, будто на тракторе ехал… Кто таких ослов пускает за руль? Если уж пересекаешь шоссе с нарушением правил, то хоть делай это быстро! А он… то рванется на метр, то затормозит. Когда я понял, что „москвич“ меня не пропускает, то не успел даже нажать тормоз.
…Кравец Виктор, который ездил на 18-й километр за останками мотоцикла, до сих пор крутит головой:
– Счастливо отделался, просто на удивление! Если бы ты шел на семидесяти, то из останков „явы“ я сейчас бы сооружал памятник, а на номерном знаке, глотая слезы, выводил: „Здесь лежит Кривошеин – инженер и мотоциклист“.
Да, но если бы я шел на семидесяти, то не врезался бы! Интересно, как произвольные обстоятельства фокусируются в фатальный инцидент. Не остановись я в лесу покурить, послушать кукушку („Кукушка, кукушка, сколько лет мне жить?“ – она накуковала лет пятьдесят), пройди я один-два поворота с чуть большей или чуть меньшей скоростью – и мы разминулись бы, умчались по своим делам. А так – на ровной дороге при отличной видимости – я врезался в единственную машину, что оказалась на моем пути!
Единственное, что я успел подумать, перелетая через мотоцикл: „Кукушка, кукушка, сколько лет мне жить?“
Поднялся я сам. У „москвича“ был выгнут салатный бок. Перепуганный водитель утирал кровь с небритой физиономии: я выбил локтем стекло кабины – так ему и надо, болвану! Моя бедная „ява“ валялась на асфальте. Она сразу стала как-то короче. Фара, переднее колесо, вилка, трубка рамы, бак – все было разбито, сплюснуто, исковеркано.
