В 1865 году в США закончилась Гражданская война между Севером и Югом, в которой северяне сражались за отмену рабства. Не из гуманизма, а потому что свободные наемные рабочие стали нужны северянам на их фабриках. Чуть раньше в Европе закончились промышленные революции. Только после трех веков кровопролитий появился капитал в полном смысле этого слова. Он и установил обмен эквивалентов, который требовался всем, он отказался от рабского труда, который для фабричного производства непригоден!
Капиталу нужен свободный, сытый и неплохо соображающий рабочий. Естественным путем капитал подошел к установлению законов своего постоянного развития. Маркс лишь открыл их, как Ньютон открыл закон тяготения, хотя яблоки падали вниз и тысячи лет до него.
Наглядевшись на рабов, которых в портах Европы раскупали, как горячие пирожки, и содержали, как животных, европейцы приезжали в XVIII-XIX веках в Россию и поражались: они-то думали, что только к темнокожим инородцам можно относиться как к вьючному скоту. Им можно ставить клейма раскаленным прутом, заковывать в кандалы, держать на воде и хлебе. Они рождены, чтобы работать на белого господина до изнеможения. А в России, оказывается, рабы — такие же белые люди! У европейцев, которые уже уверились, что их нации едины — не зря же на баррикадах сражались за равенство, свободу и братство, — не укладывалось в голове отношение российских помещиков к своему крестьянству как к колониальному товару.
А это как раз и есть внутренняя колонизация. Крепостное право за два с половиной века узаконило и на бумаге, и в сознании сожительство патрициев и рабов, прикрытое иллюзией патриархальной идиллии. Никого не сгоняли с земли, наоборот, помещики только и думали, как бы привязать крестьянина к ней покрепче. «Ярем он барщины старинной оброком легким заменил, и раб судьбу благословил…» — между делом пишет Пушкин об Онегине, и ни герою, ни автору, который был так впечатлен Байроном в молодости, в голову не приходит впадать в уныние от рабства белых сограждан.
Первоначальное накопление капитала в России не было «массовым и внезапным лишением массы людей земли, средств производства и пропитания», оно ползло темпом улитки, за счет обмена зерна на холсты и сюртуки. По большей части капиталистами становились купцы, мещане, вчерашние крестьяне, которые ничего ни у кого отобрать не могли, а могли только сами заработать.
В начале XX века не многое поменялось — высшие слои противились разрушению общины, ее «патриархальной идиллии», хотя на самом деле это была агония нищеты. Столыпин принялся размывать общину, но насильственно ломать уклад жизни крестьянина считал неприемлемым. Русские промышленники в ряде случаев — как, помните, Мальцовы? — превращали целые общины в поселки рабочих на своих предприятиях. Обеспечивали им фабричную занятость вместо скудного земледельческого дохода. С другой стороны, там, куда руки подобных Мальцовых не дотягивались, продолжалось гниение общины, а вместе с ней и ее земельных ресурсов, и крестьянства. Отсюда и отсталость России.
Накопление капитала перед Первой мировой войной ускорилось за счет реформ Витте и Столыпина. Это был самый масштабный рывок страны вперед, она вставала на атлантический путь, и темпы преодоления отсталости были поразительны.
Нет смысла воображать, какой стала бы Россия, если бы аграрная реформа Столыпина была доведена до конца, если бы в этот процесс не вмешалась Первая мировая война, а затем ленинская революция. Игорь Бунич, один из ведущих советских экономистов 1980-х годов, был убежден, что «если бы программа Столыпина воплотилась в жизнь, к 1940 году Россия экономически обогнала бы США и эволюционным путем пришла бы к парламентской монархии»[104], в этой книге уже цитировалась его оценка столыпинских преобразований.
Но они вмешались — и война, и революция. Вот тут-то в полной мере и развернулось «первоначальное накопление»…
В годы Великого строя Россия развивалась, и очень быстро, по крайней мере до застоя 1970-х. За счет чего — мы уже видели: палитра самых разных форм грабежа — вот вам и тайна «первоначального накопления» социалистических активов. И методы его — все, что угодно, только не идиллия, как говорил Маркс. В России периода СССР, при всем ее «особом пути», все было не менее грязно и кроваво, чем в свое время в странах, ставших капиталистическими.
