– Потом в чью-то глотку засунешь? В повестушке черканешь? – интересовался Леонид, не скрывая своего недовольства.
– Обязательно.
– Эх ты, писатель. Я же тебе золотые слитки за так отдаю, – решил он отшутиться и засмеялся.
– Не золотые, а бриллиантовые. Бриллиантовые россыпи, – восторженно вторил ему Тарас.
– Ну, и куда ты это сунешь? Дашь какому-нибудь подонку, который перед тем, как зарезать сироту, слова эти скажет, а затем и сам поплатится.
– Не исключено.
– Все сказки пишешь, где зло наказано, а добро торжествует.
– Для тебя сказки, для меня – реальность.
– Что ж, так до конца дней своих и будешь пером скрипеть?
– Хорошо бы.
– А жить когда?
– Для меня работа – жизнь. Я только когда работаю, только тогда и живу.
– Что же тебе нужно от этой писанины? Деньги? Слава? Женщины?
– Ничего.
– Ну, хорошо. А ты думаешь о том, кто будет читать твои повести? А может быть, им не понравится?
– Пишу я для себя. Найдется тот, кому понравятся мои труды, буду рад. Не найдется, тоже не обижусь.
– А что же ты не печатаешься? – спросил я у Тараса.
– Да как-то время на хождения по редакциям тратить жалко. Лучше еще что-нибудь напишу, пока пишется.
Он много тогда интересных вещей сказал.
– Для меня, – говорил Тарас, – жизнь кончается тогда, когда я перестаю мечтать о прекрасном, перестаю замечать красоту и стремиться к ней. Когда я написал свою первую повесть, то почувствовал себя примерно так же, как князь Андрей, когда его отправили курьером к австрийскому двору с известием о победе на Дунае, человеком, долго ждавшим и, наконец, достигшим начала желаемого счастья. Каждый автор должен не только любить всех своих героев, но также и полностью отвечать за все то, что он пишет. Удивительная вещь – слово, печатное слово, в частности. Даже не сведенные в конечную мысль и те у разных писателей наполнены разным духом. Стоит мне только взглянуть в раскрытую книгу, как я сразу же понимаю, нужно мне читать это или нет. Родной ли дух живет на этих страницах или чуждый.
– А что такое писатель? – спросил я.
– Писатель, по-моему, это не тот, кто время от времени что-то пишет и даже не тот, кто постоянно пишет и не может не писать. Писатель тот, кто дышать, жить без литературной работы не может, тот, кто все мысли, все силы… Вся жизнь у которого только на то и устремлена, чтобы писать. А плохой он или хороший, для современников он пишет или в расчете на будущее, это все вопросы десятые. По-моему, так.
– Это ты про себя? – злорадно улыбаясь, спросил Леонид.
– Нет, мне до этого далеко, – глядя ему прямо в глаза, ответил Тарас.
У Калещука было два друга-сверстника. Оба в прошлом, как и Тарас, выпускники МАИ, – Тагир Чурхенов и Борис Мулерман. Мы с ними также были знакомы.
Глава 19 Азаруев и его матушка
1
- Антон Антонович Азаруев, – говорил мне Толя, – давно уже не Азаруев. У него теперь в паспорте – Иван Иванович Иванов. А паспорт выдан не отделением милиции, а отделением патологии венерического диспансера. Он там настолько частый гость, так привыкли, что он себя Иван Ивановичем Ивановым декларирует, что в конце концов не выдержали и выдали ему соответствующий документ, так сказать, новый паспорт.
– Правда? – изумился я.
– Нет. Шутка. Но с ним, действительно, невозможно ни о чем говорить, кроме как о женщинах. Он или сам рассказывает о своих похождениях, либо тебя расспрашивает: «Как так у тебя бабы нет? Что же ты тогда без нее делаешь? Шлифуешь?». Спрашиваю, было в убогой жизни твоей что-то светлое, о чем всю жизнь можно вспоминать и, не стесняясь, рассказывать? Говорит, было. И рассказал о том, единственно светлом, что было в его жизни. Это тоже, естественно, была женщина. Ну, думаю, сейчас услышу рассказ о великой и чистой любви и вот. Что я услышал: «Познакомился я с ней в Парке культуры, и так я ее полюбил, так она мне понравилась, что я не выдержал и сделал ей признание. Никогда и никому не делал, а ей сделал. Признался в том, что не могу с ней переспать (он, конечно, другими словами это обозначил – авт.), так как заражен венерической болезнью и в данный момент принимаю в свой организм лекарственные уколы. На что девушка, расчувствовавшись, тоже призналась в том, что болела этими болезнями и сама излечилась или, как она выразилась, «стала стерильной» только вчера. Влюбленные решили, что им нужно подождать, – продолжал Толя от третьего лица, – и отложить встречу под одеялом на непродолжительное время. И вот, с тех пор, в чем, собственно и заключена вся трагедия этой любви для Антона, они ждут. То она его, то он ее, так как не получается у них в одно и то же время быть «стерильными» и насладиться друг другом со спокойной душой и чистой совестью.
Вот такую душещипательную историю о том единственно, светлом, что было в его жизни, рассказал Антон Толе. Антон тогда все к Толе приставал, лез с разными вопросами, со всякой ерундой.
