– Приходил вчерась Саша-Кабан, просил передать, что если к завтрему ты не вернешь ему долг, то тебе будет…
– Чего? Что будет-то? – допытывался Антон, хотя казалось бы, и так было ясно, что тот мог ему обещать. Сосед оглянулся на мать Антона, тоже вопросительно смотревшую на него и стал интеллигентничать.
– Он сказал слово, похожее на слово «конец»; такое же по сути, но начинается оно на «пэ».
– Писец? Стал гадать Антон.
– Да, только еще с буквой «д» посередине.
– Да пошел он! Мы еще посмотрим, кому будет «писец» с буквой «д» посередине.
На этом же дне рождения от соседки я узнал об Антоне кое-какие секретные сведения. Соседка тоже была из приглашенных и сидела рядом со мной за столом.
– Мать его, Кузьминишна, тогда работала на производстве с инвалидами, со слепыми, одним словом. Убиралась там у них в цеху. Водила к себе в гости. От одного из них Антона и прижила.
– А что же он слепым не родился? – засомневался в искренности ее рассказа Зурик, так же слушавший ее в пол-уха.
– Так зачем же? Хромосома-то у них здоровая. Просто случилось несчастье, человек и ослеп в расцвете лет, а так, по мужской части, здоровей здорового. Вот она и водила. А инвалиды тоже люди, тоже хочут тепла, хочут ласок… Да, как подумаешь об этом, самой впору какого-нибудь пожалеть. Их ведь есть за что жалеть. Вы бы на их месте руки опустили, а они вон работают, денежки зарабатывают. Как-то видела Клавку с одним из них в метро, он дарил духи ей. Она упиралась, говорила: «Не надо», а сама счастливая. Смотрит, ахает. Может, как раз отец Антона и был? Не знаю.
– Ешь картошку, – говорила Клавдия Кузьминична сыну, переживая из-за того, что тот пил и не ел ничего.
– От крахмала только воротничок хорошо стоит, – храбрился Антон. – О! Смотри! Смотри, мам! Там такие попугаи на воле живут.
По телевизору шла передача «В мире животных», показывали окрестности реки Амазонки и огромного попугая, сидящего на ветке.
– Да ну? – удивлялась Клавдия Кузьминична. – Они, такие попугаи вообще-то всегда заперты.
Имелось в виду, – в клетках сидят.
– Кто ж его там кормить будет? Умрет с голоду.
Она была простодушна и мила, матушка Антона.
По телевизору выступал какой-то парламентарий. Мать Антона пригляделась к нему и спросила: «Это не тот, кто щекотки боится?». Я не понял, откуда у нее такие сведения. И она пояснила:
– Он шпиона играл, – его обыскивают, он в хохот. Тот, кто обыскивает, ему и толкует: «Чего смеешься, ведь смерть на носу?». А он отвечает: «Щекотки боюсь».
Она спутала парламентария с актером Виктором Павловым в образе Мирона Осадчего из кинофильма «Адъютант его превосходительства». Я ей об этом сказал.
Телевизор она любила. Особенно ей понравился телевизор, который был у Леонида, с дистанционным управлением (была на дне рождения Леонида, вместе с сыном). Все просила, чтоб ей дали пульт управления, говоря при этом: «Дайте-ка мне управителя». Ей подавали.
Матушка у Антона была энергичной и работящей. Она в сезон ездила за грибами на электричке, ловила в Москве-реке рыбу, квасила капусту. Мы, грешные, тогда еще живя беззаботной жизнью, эту рыбу, подсушенную, с пивком трескали. Она сушила не только грибы и рыбу. Она сушила и арбузные семечки и корки от лимонов, апельсинов и граната. Зерна апельсиновые и лимонные сажала в горшки, они прорастали, росли, зеленели, затем отчего-то желтели и сохли. Но она все одно, сажала. Сухие корки граната использовала при расстройстве желудка. Лимонные корки кидались в настойку, апельсиновые и мандариновые раскладывала на вещах, якобы от моли помогали. Хозяйственная была, все у нее шло в дело.
А день рождения тогда закончился так: как обычно, пили, пели песни. Танцевали. Затем Антон рассказывал свежие сплетни и древние анекдоты, показывал фокусы. Запомнился такой: зажигал спичку, бросал ее в пустую бутылку из-под молока и затыкал бутылку вареным яйцом. Яйцо, как живое, само пролезало через узкое горлышко и оказывалось в бутылке.
Вечером все это было весело, а на утро я плохо себя чувствовал, да еще этот мусор кругом. Да к тому же Антон надел на голое тело фартук, принадлежавший его матушке, и бегал, готовил завтрак. Девчонки над ним смеялись, а он гордился этой своей придумкой. Да, на такие придумки он был мастак. Любил, сняв штаны за кулисами, показывать товарищам, играющим на сцене, свои гениталии. Особенно когда те должны были произносить монолог, глядя за кулисы, в его сторону.
Когда я поступил в институт, то никак не мог привыкнуть к тому, что каждый мало-мальски знакомый (а это, считай, весь институт) обязательно пожимая на ходу руку, спрашивал: «Как дела?». Причем, спросит и идет своей дорогой, не дожидаясь ответа. Я думал, что их от такой, на мой взгляд, нехорошей привычки отучить нельзя. Антон отучил. Сказал: «Надо спрашивать: «Как живешь», а не «Как дела». Дела у прокурора. Стали спрашивать «Как живешь?». И тогда он, с наслаждением, на их вопрос «Как живешь?» отвечал: «Регулярно и с удовольствием».
