– А папа сказал, что ты нас бросила. Да, так и сказал.
– Он просто пошутил, глупышка, – улыбаюсь я.
Кики опускает голову и теребит пальцы.
– Я хочу домой.
Купер рисует на стекле кабины сердечко, а я вновь закрываю глаза, позволяя воде омыть тело.
– Это захватывающее приключение…
– И еще ты забрала у меня мобильный, а папа сказал, что он разбился. Вы даже вещи мои не взяли. К тому же я не успела предупредить Миллу, что уезжаю. Из-за твоей глупой больной подруги я потеряю друзей!
– Кики…
– Нет. Я скажу папе, что хочу домой. – Она поднимается с крышки унитаза.
Я выскакиваю из душа, заливая пол стекающей с меня водой.
– Кики, подожди!
Дочь хмурится, видя, как странно я себя веду. Я хватаю ее за руку. Нельзя пускать девочку к Чарльзу. По крайней мере, сейчас. Не исключено, что он под кайфом, зол и опасен.
– Я понимаю твои чувства. Но тебе совсем необязательно везде таскать с собой смартфон. Мы хотели, чтобы ты немного развеялась. Сменила обстановку и воспринимала эту поездку как захватывающее приключение.
– Но почему мы отправились в Квинсленд на яхте?
Я сжимаю ее ладони.
– Чтобы устроить себе семейный отпуск.
– Но мы почти не видим папу.
– У него сейчас очень много работы. Он делает все, что в его силах.
– Я так испугалась, когда ты уплыла. – Кики начинает плакать, и я снова вижу в ней маленькую девочку: зажмуренные глаза, пухлые щечки и совсем детские всхлипы. Сняв полотенце с сушилки, я обматываю его вокруг тела и крепко прижимаю дочь к себе. За спиной шумит вода, поднимая облака пара. Купер тоже подходит обняться, и я целую обоих.
– Простите, – хрипло говорю я. – Больше такого не случится.
Я не могу признаться детям, что и сама жутко перепугалась. Рассказать им, как нахлебалась соленой воды, а Чарльз у меня на глазах увел их обоих с палубы. Увидев, как яхта удаляется, я открыла для себя совершенно новый уровень страха. В жизни не думала, что мой горе-муж на такое способен.
Ведь его поступок страшнее наркотиков. Страшнее приступов гнева, которым он подвержен. Страшнее, чем желание Матео отомстить Чарльзу за гибель жены. Я – одно из звеньев цепи в разгадке убийства Ариэллы. Поэтому муж хочет от меня избавиться. Теперь это очевидно.
Нервно барабаня пальцами по столу, Матео приказывает нам остаться и допить шампанское.
– Не спешите. Наслаждайтесь, – говорит он, лениво прикрывая глаза, после чего встает, касается пальцем щеки Трейси и чертит у нее на лице невидимую линию. Моя подруга улыбается и кокетливо закусывает губу. Мне не по себе. Оттащить бы ее в сторонку да всыпать как следует. Но она пьяна и, как обычно, не прочь пофлиртовать, а я буквально силком притащила ее сюда. Таков был мой план. План Ариэллы. Но не Трейси. Она ни в чем не виновата.
Матео приглашает Трейси попозже навестить его и объясняет, как пройти через черный ход. Конечно, он прекрасно осознает, что открыто изменяет Ариэлле. Моей новой подруге, моей новой соседке… Мерзавец. Ведет себя дерзко, вызывающе. Демонстративно меня унижает. Как будто хочет сказать: «Твой муж на меня работает. Ничего ты мне не сделаешь. А если расскажешь моей жене, она все равно от меня никуда не денется».
Я извиняюсь и иду в уборную, чувствуя его тяжелый взгляд, устремленный мне в спину. Интересно, давно ли люди Матео меня преследуют?
И знает ли об этом Чарльз? Может, это его идея? Черт, а вдруг ему известно о нас с Джеком?
От таких мыслей я испытываю еще большее желание вывести Матео на чистую воду. Надо найти способ отправить его за решетку. Подобные люди – хитрые крысы, мастера обмана и конспирации, короли преступного мира – всегда проворачивают свои темные делишки за ширмой кулис, в тени приватных ниш и кабинок, прикрываясь атласными тканями и дешевой косметикой.
Грязная уборная освещена синими флуоресцентными лампами, чтобы помешать наркоманам разглядеть вены и уколоться. На раковине лежит кусок сухого, потрескавшегося мыла, сморщенного, точно кожа на локте, а в кабинках отсутствует туалетная бумага. Я нависаю над стульчаком, стараясь не касаться унитаза, и слышу, как кто-то заходит в соседнюю кабинку, цокая каблуками по кафельному полу. Воздух наполняется терпким запахом парфюма. Девушка в кабинке вздыхает, кряхтит, тяжело дышит. Молнии расстегиваются, звенят украшения, шелестит спадающая на пол ткань. Она раздевается. В уборную заходит еще одна пара каблуков.
Они говорят на быстром резком языке, который я не понимаю. Но одно слово кажется мне знакомым: «Bagus». Это значит «хорошо». Индонезийский – единственный иностранный язык, который Кики учит в школе, и она часто повторяет это словечко.
