Там говорилось о роли воображения в возникновении человеческих ошибок. «При оценке риска, связанного с опасной экспедицией, например, люди рассматривают возможные проблемы, – писали авторы. – Если такие проблемы и трудности легко вообразить, экспедиция будет сочтена чрезвычайно опасной, хотя легкость, с какой бедствия возникают в воображении, отнюдь не отражают их фактической вероятности. И наоборот, риск, связанный с предприятием, может быть значительно недооценен, если возможные опасности либо трудно себе представить, либо они вообще не приходят на ум».
Речь уже шла не о том, сколько слов в английском языке начинается с буквы К – речь шла о жизни и смерти. «Статья увлекала меня сильнее, чем кино, – говорил Редельмейер, – а кино я люблю».
Редельмейер никогда не слышал о таких авторах, как Даниэль Канеман и Амос Тверски, хотя внизу страницы указывалось, что они ученые с кафедры психологии Еврейского университета в Иерусалиме. Еще удивительнее, что о них не слышали его старшие братья. «Ага, наконец-то я знаю о чем-то больше, чем мои братья!» Канеман и Тверски дали ему возможность увидеть, как думает человек. Читая их статью, он словно заглянул за магический занавес.
Редельмейеру не составило большого труда решить, чем он хочет заниматься в жизни. В детстве он обожал врачей из телесериалов – Леонарда Маккоя из «Звездного пути» и особенно Хоуки Пирса из «МЭШ». «Я вроде как хотел быть героем. Я никогда не добился бы успеха в спорте. Я никогда не пошел бы в политику. У меня ничего не получилось бы в кино. Медицина была моим путем к подлинно героической жизни». Он почувствовал влечение настолько сильное, что подал документы в медицинскую школу в девятнадцать лет, на втором году обучения в колледже. В двадцать он уже учился в Университете Торонто на врача.
И вот здесь начались проблемы. Преподаватели не имели ничего общего с Леонардом Маккоем или Хоуки Пирсом. Многие из них были самодовольными и даже чванливыми типами. То, как они себя вели и что говорили, подтолкнуло Редельмейера к крамольным мыслям. «В медицинской школе было множество преподавателей, которые говорили всякую ерунду, – вспоминает он. – Я не осмеливался возразить».
Специалисты из разных областей медицины по-разному диагностировали. Преподаватель урологии говорил студентам, что кровь в моче предполагает высокий шанс рака почки, в то время как преподаватель нефрологии настаивал, что кровь в моче указывает на высокую вероятность воспаления почки. Оба заявляли это уверенно, так как привыкли видеть только то, что видеть были обучены.
Проблема проявлялась не в том, что они что-то знали или не знали. Они ощущали потребность в определенности или, по крайней мере, в видимости определенности. Стоя рядом с диапроектором, многие врачи не столько учили, сколько проповедовали. «Высокомерие из них так и сочилось, – говорит Редельмейер. – «Что значит, вы не дали стероидов?!» Идея, что в медицине много неопределенности, упрямо игнорировалась ее светилами.
И немудрено: признать неопределенность значило признать возможность ошибки, а вся профессия врача построена на утверждении мудрости своих решений. Каждый раз, когда пациент выздоравливает, врач приписывает результат лечению. «Хотя то, что пациенту стало лучше после лечения, еще не значит, что ему стало лучше благодаря лечению», – думал Редельмейер.
«Многие болезни проходят сами собой, – говорил он. – Люди чувствуют себя плохо и обращаются за помощью. Врачи в этой ситуации считают необходимым что-то сделать. Вы ставите пиявки, и состояние пациента улучшается. И дальше вся жизнь с пиявками? Вся жизнь с антибиотиками? Тонзиллэктомия при каждой ушной инфекции? Вы идете к психиатру с депрессией, ваше состояние улучшается – и вот вы уже убеждены в эффективности психиатрии».
Редельмейер обратил внимание и на другие проблемы. Его преподаватели принимали за чистую монету показатели, которые следовало самым тщательным образом проверять. Например, в больницу приходит старик, страдающий от пневмонии. Ему меряют пульс – и успокаиваются: норма, семьдесят пять ударов в минуту. Но пневмония убивает пожилых людей в силу распространения инфекции. Реакция иммунной системы вызывает жар, кашель, озноб, мокроту и… частое сердцебиение – организму, который борется с инфекцией, требуется прокачивать кровь с более высокой скоростью, чем обычно.
«Пульс пожилого человека с пневмонией не должен быть нормальным! – утверждал Редельмейер. – Он должен нестись во весь опор». Пожилой пациент с пневмонией и нормальным сердечным ритмом – это пациент, у которого, вполне возможно, серьезные проблемы с сердцем. Однако благополучные показатели создают у врачей ложное представление, что все в порядке. И тогда медицинские эксперты не удосуживаются себя перепроверить.
