– Эт` харррашо бы. На второй он те времени не отпустит точно. А там – делай ноги и молись, чтобы не поймали. Вон у инфора кейс. В нем автоматическая бесшумка. Пули в ней и разрывные, и нацианиденные, но ты все равно целься в голову, чтобы уж наверняка. Ох, сердце у меня не на месте. Помню, так же места себе не находил, когда на Галаксе работали посла, вот и рассуждай тут за мистическую связь охотника и цели. – К луже философских плевков на полу добавился очередной. – Ладно. Вечер инструктажа пополам с воспоминаниями объявляется закрытым. Обживайся, оглядывайся. И помни – ты полностью в автономном плавании. Никто тя за ручку водить не станет, следить за тобой и подсказывать тебе не собирается никто. Только передают сведения. Выбор места и времени проведения акции за тобой. Мы и увидимся-то теперь, разве что, когда буду обеспечивать и прикрывать твой отход. И то вряд ли. Все понял? Места, где для тебя расставлены турбоциклы, ты должен запомнить, и все схемы отхода проработать и изучить назубок. Все. Покедова, – и, наладив на пол теперь уже свое последнее философское послание, куратор удалился.
Слова куратора звучали достаточно убедительно. Начальство на самом деле могло настолько трепетать перед объектом, чтобы и думать забыть обо всей и всяческой страховке. Однако Снайпер совсем не был настроен доверять новым хозяевам безоговорочно. В нем сидело сильное подозрение, что самому "покушанту" на жизнь вице-короля суждено пережить свою жертву, разве что, на не слишком длинную череду секунд. Таких рассказов среди курсантов – снайперов ходило превеликое множество. Поэтому первое, что он сделал в новой своей самостоятельной жизни, так это провел основательную проверку границ собственной свободы.
Проверка заключалась в том, что в течение нескольких дней он с завидной регулярностью и обстоятельностью делал вид, что напивается в дым, в стельку, в доску и вообще до положения риз, справедливо рассудив, что ни один наблюдатель – если таковой в наличии имеется – подобного поведения у своего "наблюданта" не потерпит под угрозой начальственных оргвыводов в собственный адрес.
Убедившись, что наблюдение за ним, и в самом деле, отсутствует, Снайпер резко вывел себя из запоя – не такого уж, понятно, и обстоятельного, как это им демонстрировалось на внешний мир – и включился в значительно более приятный для себя процесс наблюдения за красоткой.
Для начала он принял участие в сопровождении красули во время ее экскурсии по космопорту и санаторию. Наблюдающих за девкой филеров он срисовал бы сразу, даже если бы ему их заранее и не показали. Действовали они открыто и нагло до последней крайности. Потом он решил по неким неуловимым, но почему-то показавшимся бесспорными признакам, что поступающая ему в его левое ухо информация – очень точная, объективная и толковая – исходит именно от них… по крайней мере, от одного из них, от того, что пониже. Хотя, конечно, кто его знает?
Не будучи человеком, предубежденным против блондинок вообще и Сурии в частности, Снайпер сразу же заподозрил, что девица всего-навсего проверяется насчет слежки. Поэтому, когда красуля намылилась в санаторий, он, знакомый с устройством оного пен-учреждения отнюдь не понаслышке, предположил, что смыться оттуда она намеревается именно через порталы ЦУПа, и, ничтоже сумняшеся, отправился вниз, на ходу прикидывая, через какой именно портал он предпочел бы смываться сам.
Он угадал и оказался, таким образом, свидетелем бегства трех божьих коровок от толпы озверелых мародеров, а уж от внешнего вида подопечной чуть было не впал в ступор, что – исходя из привходящих обстоятельств в лице той же самой озверелой банды – было бы совсем уж некстати.
Арестантская роба, напяленная на роскошные телеса подопечной, чуть ли не лишила Снайпера веры в умственные способности прекрасной половины человеческого рода… по крайней мере, в лице ее белокурых представительниц. Лишь чудовищным перенапряжением собственных умственных способностей ему удалось сохранить в себе жалкие остатки былой веры. Проверяется, проверяется, проверяется, – твердил он себе с упорством маньяка, но убеждение это действовало плохо, поскольку наличие напяленной на объект арестантской робы с какой бы то ни было конспирацией и – уж тем более! – проверкой на слежку в его голове сочетаться никак не желало, а выглядело простой – и сплошной! – блондиньей дурью.
Постепенно он начал понимать и принимать отношение к красотке приставленных к ней филеров. Похоже, и в самом деле, был тут не тонкий расчет с ее стороны, а именно что дикая пруха по принципу – дуракам везет.
Из разработанных для него легенд поведения он, опираясь на выдающуюся даже для блондинки глупость объекта, решил избрать наиболее простую и – чего уж там! – наиболее приятную. Не прятаться, не конспирировать, не ходить под постоянной угрозой разоблачения, а надеть на себя личину нерешительного поклонника – маячить на глазах, садиться в кафушках за соседний столик, пялиться, вздыхать и даже краснеть… если получится, конечно.
