— Мы ссоримся и нападаем друг на друга из-за одного и того же, — сказал он. — И мы оба такие ревнивые, что не выносим ни малейших подозрений.
— Мы представляем себе всякие кошмары, и каждый считает, что другой для него недостаточно хорош.
— До того, как мы с тобой познакомились, я никогда так не мучился, — сказал Тербер.
— Я тоже, — сказала Карен.
— Но я не променял бы эту муку ни на что другое.
— И я.
— Ведь вроде бы мы взрослые люди, должны понимать.
— Не должны — обязаны.
— Но я все равно не хотел бы по-другому.
— Такая любовь, как у нас, всегда мука. — Она разволновалась. — Мы оба с самого начала знали, на что идем. Такую любовь, как наша, всегда ненавидят. — Приоткрыв рот, она смотрела на него теплыми сияющими глазами Жанны д’Арк, и ему вдруг ужасно захотелось взять ее на руки и отнести в постель. — Общество делает все, чтобы помешать такой любви, а то, чему оно помешать не может, оно уничтожает. Состоящим в благополучном браке американским мужчинам неприятно думать, что жена имеет право их бросить, и уж никак не из-за любви, потому что, как известно, на одну любовь не проживешь. А замужние американские женщины, которым усиленно вдалбливают, что они состоят в благополучном браке, знают, что их одурачили, и лютой ненавистью ненавидят такую любовь, как наша, — ведь все они пожертвовали ею ради хваленого благополучия. Потому что, признай они правду, сразу станет ясно, что и они, и их мужья прожили жизнь впустую. Что у них в этой жизни было? Два-три года смешной детской любви когда-то в юности — они сами от нее отказались и убедили себя, что переросли эти глупости. Вот почему нам так важно не потерять нашу любовь. Вот почему мы должны так за нее бороться — и со всеми ними, и с самими собой.
— Да, — кивнул Тербер.
— У нас, Милт, есть лишь один выход. Мы можем победить их, только если наша любовь будет хотя бы внешне соответствовать принятому образцу. Мы можем втайне сохранять то чистое и личное, что нас связывает, но внешне все должно целиком отвечать их стандартам, иначе они погубят не только нашу любовь, но и нас самих.
— Да. И есть лишь один способ их убедить: я должен смириться с расхожим понятием благополучия, лишь тогда мы будем в безопасности. Тебе проще, твоя забота — только наши личные отношения. А оградить эти отношения стеной должен я. Я обязан хорошо зарабатывать, потому что от этого зависит наша безопасность. И это мне придется соглашаться с ними и поступать так, как принято у них.
Всю свою жизнь, с тех пор, как мой чертов братец стал священником, я боролся против их сытой буржуазной самоуверенности. Я боролся против всего, что из нее вытекает. Я считал своим долгом защищать все то, против чего выступают они. А теперь от меня ждут, что я, как ни в чем не бывало, стану офицером, хотя офицеры воплощают собой все то, против чего я всегда боролся. От меня ждут, что я пойду на это ради тебя.
Ты — их приманка. Не думай, они свое дело знают. Что предпринимает любящая мамочка, когда ее сыночек-студент вдруг восстает против порядка, который испокон веков правит миром? Сыночку находят хорошенькую молоденькую цыпу, которая всегда под рукой, чтобы сыночек мог выпустить пар, а потом правдами и неправдами женят на ней сыночка, и он успокаивается, осознает свой долг, его протест гаснет, и он смиряется со статус-кво.
— Я не приманка, — возразила Карен. — Я не желаю быть приманкой. Мне это так же противно, как тебе. И ты должен это знать.
— Думаешь, когда поросенка привязывают к капкану, чтобы поймать тигра, поросенку хочется быть приманкой? Ну и что с того, что не хочется? Кто его слушает?
— Милт, ты действительно веришь в то, что говоришь?
— Да, верю. Честные люди никому не нужны, а я за это боролся всю жизнь — за то, чтобы быть честным. И теперь я должен стать офицером… Ты когда-нибудь видела честного офицера, который оставался бы офицером?
— Тогда ты не можешь на это пойти.
Тербер воинственно улыбнулся.
— Нет, могу. И пойду. — Если бы вместо него это сказала она, если бы она не позволила ему самому заявить, что он может это сделать, он был бы возмущен, он бы обозлился. Но сейчас, когда она смотрела на него с таким безграничным восхищением, он радостно сознавал свою силу, как человек, справившийся с трудной задачей. — Я их всех нагрею, — пообещал он ей. — Я выкраду приманку так, что капкан даже не скрипнет, и пошлю их всех к черту! — Глядя в ее светящиеся гордостью глаза, он верил в каждое свое слово и чувствовал, как его, Милта Тербера, переполняет такая могучая сила, какой Милт Тербер еще никогда в себе не ощущал.
— Мы с тобой одинаковые, — сказала Карен. — Совершенно одинаковые.
— И я не променяю это ни на что другое, — сказал Тербер.
— Милт, госцоди… Милт, я не хочу быть приманкой. Я тебя люблю. Я хочу помогать тебе, а не причинять боль.
