В переулке стоял старенький автомобиль "Запорожец". Водитель жужжал стартером и никак не мог завести мотор. Он открыл дверцу и крикнул Моторину:
— Гражданин, подойди!..
Никита остановился у спиленного дерева, вернулся, подошел к машине.
— Помоги с места сдвинуться, — попросил его владелец "Запорожца". — Битый час мучаюсь со своим "ослом", и никакого толку. Подтолкни его, тут вроде уклон…
Моторин поставил на траву свою сумку, уперся в машину сзади, и она потихоньку поехала. Никита упирался все сильней и сильней, с шага перешел на бег. "Запорожец" приостановился, фыркнул. Моторин ткнулся в него головой. "Запорожец" дернулся и с воем помчался. Никита, вцепившись в номер, несколько метров бежал за машиной, потом отцепился продолжая бежать по инерции. Ступня правой ноги зацепила за левую штанину, и Моторин хлопнулся животом на дорогу.
"Порядок, — морщась от боли, радостно подумал он, медленно поднимаясь. — Чего искал, то и нашел… Спасибо шоферу, выручил, каналья…"
К милиции Никита шел осторожно, высоко поднимая ступни — боялся споткнуться левой ногой.
Горшенина в кабинете не оказалось, пришлось подождать его.
Моторин вышел на улицу, походил по магазинам. Когда он вернулся в милицию, у кабинета следователя по-прежнему было безлюдно. Никита толкнул дверь, она отворилась.
_ Прошу простить, я раньше положенного…
Белокурый молодой человек лет двадцати семи, в милицейской форме взял у Моторина повестку, положил ее на стол.
— Садитесь. Рассказывайте о беспорядках в вашем колхозе.
Никита сел.
— О каких это беспорядках?
— О тех самых, о которых вы написали в своем заявлении. — Горшенин тоже сел, достал из стола машинописный лист. — Вы подтверждаете написанное здесь? — кивнул он на эти листы.
— Ты, гражданин следователь, загадки мне не загадывай. Я никаких заявлений не писал, нечего мне подтверждать.
— Странно, — сказал Горшенин и придвинул Никите машинописные листы. — Тогда познакомьтесь…
Моторин прочитал о том, что в колхозе, где он работает сбруйщиком, идет сплошное воровство. Ворует бухгалтер, кладовщики… А председатель покрывает их, потому что сам такой же. В конце заявления стояла подпись, отпечатанная на машинке, как и весь текст: "Никита Моторин". И адрес.
— Гадство! — выругался Никита и дрожащей рукой швырнул от себя листы. — Не писал я это. Поклеп. Никакого воровства у нас в колхозе нет. Брехня!
— Тогда напишите объяснение, — предложил следователь.
— С большим удовольствием.
В объяснении Никита указал, что заявление в милицию он не писал, что это сделал кто-то другой, а подписался его именем.
— Вы подозреваете кого-нибудь? — спросил Горшенин.
— Ума не приложу, кто мог такое сделать, — пожал плечами Моторин.
Выходя из милиции, он подумал: "Неужели Семен?.. Неужели его работа?.."
Домой Никита Моторин вернулся крепко навеселе Рассказал домочадцам, зачем его вызывали в милицию но о догадке про клевету брата Семена промолчал. Включил Никита проигрыватель, нашел веселые пластинки, поплясал минут двадцать, потом крадучись прошел в чулан, спрятал свой пиджак под ящик: опасался как бы жена не добралась до заначки.
У кровати Моторин снял брюки и, хлопая ладонью по пустому карману, сказал Анисье:
— У меня вот тут четыре… нет, шесть рублей… Не советую обыскивать. Прикоснешься к штанам — пеняй на себя. Может, у меня там и денег-то нет, может, я их давно уже потерял… а с тебя стребую, потому что прикоснешься… Скажу: ты взяла! Как с миленькой сорву.
— Да где ты их взял-то? Где? Срамник, — возмутилась Анисья.
— Это тебя не касается, — ответил Никита. — Бабам не положено знать, где мужики берут деньги на выпивку. Всемирная тайна!
— Мужик!.. Ложись вон, не анекдотничай. Не советую обыскивать! — передразнила жена Никиту. — Испужал до смерти… Гроза, да не из тучи… Ложись, пока штанами не отхлестала!
Но Моторин пошел в сенцы, оставил там брюки, чтобы окончательно ввести Анисью в заблуждение. Проищет она их, а на поиски пиджака не останется времени. Вот и проворонит заначку.
— Штаны я спрятал, — вернувшись из сенцев, нарочно доложил Никита. — И приметил, как они лежат. Малейшие изменения — и вся вина на тебя… Не советую связываться. Лучше спи спокойно и не затевай обыска.
Он лег к стене, блаженно потянулся, зевнул и, жалея себя, пробормотал:
— Все мы грешники… Чего там говорить, все. Спи, Никита Христофорыч. Спи, голубчик. Намотался за день-то… Все шишки на тебя сыпятся… И некому тебя пожалеть, некому поцеловать… Тижало тебе живется. Не жена у тебя, а настоящий атаман. Единственного мужа не берегет. Готова за можай его загнать… Тижало. Эх, люди мы, человеки! Злимся, ругаемся, деремся, жадничаем, завидуем, пакостим… А жизнь-то наша реченька течет. Течет наша быстрая… Помре-ом, навалят на нас земли, и полеживай. Ничего не надо будет, всем поровну достанется… Рядком будем лежать — и ни слова. Всегда-всегда в молчании, в покое… Спрашивается: какого хрена злились? Почему не жалели друг дружку? Почему кажин день не целовались?.. Чудаки мы чудаки…
— Хватит тебе, — прервала рассуждения Никиты Анисья. — Спи!
