Любопытство Наташиных сослуживиц, ожидавших увидеть невесту в роскошном белом платье и фате, разбилось о невзрачное серое платье, и даже оголенные плечи Наташи не могли скрасить горечи очередного обманутого ожидания. Впрочем, подобное разочарование с лихвой компенсировал сенсационный жених — высокий, но совершенно седой мужчина с благородным слегка сгорбленным носом и глубокими морщинами на лбу и вокруг глаз. На вид ему было между пятидесятью и шестидесятью пяти, и непосвященные гости весь вечер были обречены гадать, набрасывая Николаю с полдесятка лет, когда он становился серьезным и на лице его без труда читалась усталость, то сбавляя годы, когда он смеялся и походил на обидную превратность природы — седого мальчишку, несмотря на то, что малейшая улыбка не убавляла ему морщин, а совсем наоборот.
Редактор газеты — молодой выпускник журфака Виорел Кэпэцынэ, возглавивший издание то ли ввиду того, что был единственным мужчиной в коллективе, но скорее — из–за своей пылкой любви к дочери владельца газеты, уселся во главе стола — как раз напротив жениха с невестой и мог, слегка водя глазами вправо–влево, без труда рассматривать и прибывший в полном составе четвертый отдел кишиневского комиссариата полиции — пять сотрудников, не считая жениха и трех их жен, не считая невесты, а по другую руку — собственных подчиненных, правда, без пар, если опять же не считать невесту.
Через пять минут после того, как последнее свободное место занял последний гость, в маленькой Наташиной квартире — а почти всю ее составляла единственная забитая людьми комната — уже нечем было дышать.
— Дорогие друзья! — поднялся молодожен, вертя в руке бокал с шампанским. — Мы с супругой сердечно благодарны вам всем, оказавшим нам честь в этот удивительный для нас день. Это большое, какое–то даже непередаваемое счастье…
— Майор Апостол, — внезапно перебил жениха властный голос, — не о том говорите.
Начальник 4‑го отдела комиссариата полиции полковник Богдан Васильевич Гологан был прямым начальником Николая, но жених все равно растерянно улыбнулся, все еще не веря, что и на собственном торжестве ему не дадут покомандовать.
— Вы, Наташа, простите его, — улыбнулся Гологан невесте, — старый холостяк, то есть теперь уже бывший, — он перевел ставший более строгим взгляд на подчиненного. — Но все равно, чем живет свадьба, до сих пор не ведает. Давайте–ка, майор, лучше я скажу.
Он поднялся и оглядел тесную комнатку.
— Горько! — рявкнул полковник, словно пальнул из стартового пистолета.
И ожило застолье, и запела, заплясала свадьба. Заиграл компакт–диск в музыкальном центре, заголосили, перебивая друг друга одинаковыми тостами, гости, захлопала балконная дверь — кто–то выходил курить, а если одновременно — женатый следователь и журналистка, то за ними непременно семенила супруга полицейского, и вот уже тесный балкончик надрывался от непривычных двухсот, а то и более килограммов. И когда заявившаяся без мужа Ира, вдруг, напугав всех, закатила глаза и Николай бросился распахивать балкон, а Наташа предложила ей растянуться на диване, Ира вдруг показала всем свои большие карие глаза и, схватив бокал, предложила немедленно выпить за невесту — вы все, обвела она указательным пальцем следователей, даже не представляете какую отважную девушку — и стала рассказывать, как Наташа делала репортаж о забытом, совершенно разложившемся трупе, и когда на нее зашикали, полковник Гологан лишь рассмеялся: да ладно, здесь все свои, словно забыв про невинных полицейских жен, и про свою супругу в частности.
Последней уезжала Ира — из службы такси уже трижды позвонили с напоминанием о застывшей у подъезда машине, а она все покачивалась в прихожей, обнимала Наташу и оставляла на лице Николая Андреевича следы помады, норовя попасть ему в губы.
Еще через два часа, когда на горизонте стало подозрительно светлеть, Наташа и Николай, перемыв всю посуду, кряхтя и охая, рухнули на диван, и тогда у Наташа не сдержала слез.
— Ты ведь не умрешь? — лежа на груди мужа, поднимала она заплаканное лицо, стараясь увидеть его взгляд. — Скажи, ты ведь правда не умрешь?
— Ну, — старался выиграть время, чтобы подобрать наиболее успокоительные слова потрясенный Николай, — все мы когда–то умрем.
— Я не хочу, чтобы ты умирал, — прошептала Наташа.
— Я сделаю все от меня зависящее.
Она посмотрела ему в глаза и безоговорочно поверила. Он улыбался — надежно, уверенно, точно как в тот раз, когда она впервые вошла в его кабинет. Прочная скала в пустыни из ничтожных песчинок — вот кем он стал для нее с первой минуты, и плевать, что на самой его вершине покоились белоснежные снега седины.
Он уже спал, а она слушала его поскрипывающее дыхание, вспоминала сегодняшний вечер и уже почти уступила настойчивости сна, когда быстрая, как молния, мысль вернула ее к ужасно утомившему бодрствованию.
Наташа вспомнила, что так и не решилась позвонить маме, и подумала, что та, должно быть, до сих пор умоляет бога, чтобы с дочерью все обошлось.
3
— А в обморок не упадете?
