Она меня выбила из седла. Признаю. Полный нокаут. Я потерпел поражение. Потому что из всех проблем, о которых, я думал, она может заговорить — моего небрежения Бенни, моих розовых очков, всех этих (как ей казалось) хипповских грез — я и секунды не думал, что она выберет такую кровоточащую и болезненную для нас обоих тему. И конечно, из всех дротиков, которые она могла в меня метнуть, из всех причин, по которым она и Бенни не должны прийти и снова жить со мной, это явно была самая острая. Потому что я знал ответ на вопрос, видите ли: почему именно она должна была страдать. Но он постыден — так постыден, что никогда не будет произнесен вслух. Страдание Каролины было необходимой и кошмарной частью этого — если его вообще можно так назвать — плана. Если я был с женщиной — а я довольно часто крутил романчики, да, сам не знаю, почему. Да, крутил. Они всегда были хорошенькими, что мне очень нравилось. Но красавицами не были, никогда (очевидно, потому я и благоговею перед Фрэнки). Такими хорошенькими, да — и, ну, очень доступными. В наши дни совсем не то, что прежде. Больше не надо ухаживать — коматозно торчать за бесконечными, дорогими и бессмысленными обедами; набивать карманы «Интерфлоры»,[81] замечать новые прически и платья и отпускать соответствующие замечания. Ничего этого больше не требуется. Они к твоим услугам. Эти женщины, падшие женщины. Выстраиваются в очередь, как такси. И их начинает тошнить от одного твоего вида, как раз когда ты принимаешься молиться богу, чтобы никогда больше их в глаза не видеть… и танец продолжается. Но. Это было невыносимо. Что я мог выискивать и выбирать, поскольку — почему бы и нет? Я должен был оправдаться, понимаете? Перед собой. И всякий раз, когда я был в самом разгаре этих недопеченных, с сырой сердцевиной и, по сути, весьма ужасных обменов, моя яростная, отчаянная жестокость к Каролине выходила за всякие рамки. Я мог надеть свежевыглаженную рубашку (рубашку, только что выглаженную Каролиной, моей женой, для меня, Джейми, ее мужа, господь всемогущий) и немедленно отыскать в ней изъян. Легкую складку на воротничке, может быть; пуговицу, едва болтающуюся на нитке (а если там не было такой пуговицы, я сам нафиг ее отдирал). Я рвал на груди рубашку — иногда она при этом по правде рвалась, — швырял ее в угол и поносил Каролину последними словами за то, что она худшая жена на свете. Еду, которую она мне готовила, я ритуально с презрением отвергал; даже самую вкусную, ее дразнящие ароматы заползали мне в ноздри и подстегивали аппетит, пока я соскабливал содержимое тарелки в помойное ведро. Я обнаруживал грязь в самых труднодоступных углах — находил неприятные черты в характере Бенни, несомненно, унаследованные от нее. Я доводил ее до истерики (стараясь не замечать боль и недоумение в ее мокрых, испуганных глазах, опасаясь, что вид их ранит меня слишком сильно), и она принималась орать, чтобы я убирался. Пошел прочь, ублюдок, раз я такая плохая! Если тебе так противно жить здесь — пошел прочь, придурок несчастный, — вали отсюда, оставь нас! А Бенни начинал плакать. И я сваливал. Находил женщину. И говорил ей, этой женщине, что меня прогнала жена, которая меня ненавидит — которая плевать хотела на дом и семью. Мать, которая способна довести моего сына до слез. Потому что если бы жизнь дома не была такой, ох — такой ужасной, неописуемой, хуже самого худшего, разве мог бы я оправдать свой уход и искать чего-то еще? Все вверх тормашками, как минимум. Я не пытаюсь вникать глубже — и я был, говорю же, шокирован — невероятно шокирован тем, что она заговорила об этом сейчас. Пойми — я ни разу прежде об этом не заикнулся. Никому. Потому что кто мог это понять, если я и сам ничего не соображал? Но ты, Джуди, — может быть, ты меня поймешь? Найдешь в этом какой-то смысл? Может такое быть?
— Шшш… — прошептала Джуди. — Продолжай. Продолжай.
