На этот раз я кивнул. Он, Пол, попытался оставить меня, но я притянул его обратно. Мне нужно было, чтобы он еще меня подержал — помог мне не развалиться на части. В таком положении мы и оставались — целую вечность или миг, не знаю, как долго, — а потом завывание сирены, приезд «скорой помощи», я полагаю… это, мы знали, положит конец всему.
— Джейми. Я должен идти. Они слышали. Я должен пойти вниз, Джейми. Они должны знать.
И на сей раз он ушел — я собирался кивнуть ему вслед, но он исчез, прежде чем я смог пошевелиться. Я был слаб до тех пор, пока они, ну — не забрали его. Мне еще полегчало, когда Элис провалилась в беспамятство. Мысли мои были о Поле и о том, как он справляется. Я должен был пойти вниз — разделить бремя. Потому что, говорю же, я чувствовал некую ответственность: что я в ответе, если угодно.
Я спустился по лестнице. Шесть пролетов. Позднее, намного, намного позднее, я решил, что сделал это, вероятно, по одной из трех причин. Избегал тесного, одиночного заточения в темном и лязгающем лифте — это одна возможная причина. Или, может, я просто тянул время: отодвигал тот миг, когда предстану перед тем, что меня ожидает, что бы ни ожидало. Третье объяснение намного благороднее: возможно, я брел вниз и одновременно прислушивался на каждом этаже — не несется ли в свое гнездо потерянный или обезумевший беглец, повернутый в ужас той вестью, что Пол, должно быть, уже принес им всем. Но тихо было вокруг: ни души. Лишь когда я уже крался по коридору в цокольном этаже, приглушенный шепот настиг меня: безошибочно узнаваемое жужжание смертельно раненной и потрясенной толпы. (Но сейчас я думаю, что просто спускался по лестнице — вот и все, совершенно бездумно: шесть пролетов.)
Я распластался по стене, считая, что меня никто не видит, старался по кусочкам собрать происходящее (насколько все плохо), прежде чем решусь войти. Но меня увидели — вероятно, я выдал себя, потому что Джуди резко вскрикнула и бросилась ко мне очертя голову — бутылка, помнится мне, полетела вслед за ней и вдребезги разбилась на полу, красные ручейки побежали к моим ногам, а я только и мог стоять, пока Джуди цеплялась за меня крепко, до боли, и шеей чувствовать каждый мучительный спазм ее рыданий — а рот ее был мокрым и полуоткрытым, и она вовсе потеряла контроль над собой. Тупо гладя ее по волосам, я осмелился бросить взгляд ей за плечо, и сцена, представшая моему взору, боюсь, никогда не изгладится из памяти.
Джон, его я увидел первым. Когда я наконец смог сфокусировать на чем-то взгляд, это оказался Джон. И я был благодарен. Я думаю, мне требовалось сузить поле зрения — ибо вся картина, вид моих друзей, всей моей семьи, в таком ужасном состоянии — столь многие лица блестели от слез, сверкали в роскошном охряном свете свечей и мерцании серебра (иней искрящихся блесток на елке, блеск изысканных бумажных колпаков, многие из которых все еще были гротескно сдвинуты набок на столь многих головах)… ну… меня обожгла новая и невероятно жестокая вспышка боли (я чуть не рухнул на месте). Я продолжал ее обнимать — Джуди, да: наверное, чтобы не упасть. Но, как я уже сказал, первым я увидел Джона — он сидел, сгорбившись, в своем кресле, точно огромный поверженный медведь, голова его болталась низко, руки повисли: он выглядел сейчас таким невероятно старым — никогда раньше Джон таким старым не казался. «Боже, о боже, о боже, боже… — тихо повторял он. Фрэнки сидела на полу, обняв Джона за талию и зарывшись в него лицом, защищенная самой его тяжестью. — Боже, о боже, о боже, боже, боже…» — продолжал бормотать он, а тяжелая голова его в смятении болталась из стороны в сторону, сияние свечей подчеркивало глубокие черные впадины на обвисших щеках, а глаза просто потерялись в бесконечных складках усталой плоти.
