Отпечатки полностью

Итак. Что я могу сказать? Даже теперь, по прошествии времени, что полезного могу я вам сказать? Люди изо всех сил стараются — уж я-то стараюсь — выразить, хотя бы чуть-чуть донести (до других, тех, кто снаружи) подлинную меру личной катастрофы. Это, я думаю, так непросто потому, что собственно уход, застылый и окоченелый, всего лишь одного человеческого существа, не бывает (для других, тех, кто снаружи) грандиозным или даже неодолимым. Люди умирают, мягко объясняют они, все время, ежеминутно. Что чистая правда — чистая, на мой взгляд, до полной бесполезности, ибо она совершенно не защищает от жестокости результата. Это бесконечная рябь (сперва, пока еще не веришь, эта рябь, настойчивая, горячая и едкая, беспрестанно набегает на подножие твое, и ты содрогаешься от шипения неутомимой коррозии). За этим следует — и для кого-то сей миг наступает быстро, очень быстро — полное разрушение не только тебя, но и всего, к чему ты прикасаешься: это ужасно — ты на мели, дрожишь, потерял голову, в кольце осады совершенно сатанинской и невозможной парочки: пелены тупости и нерегулярных, но крайне яростных залпов стрел, и каждое острие находит цель, и ты задыхаешься и вопишь от боли, а раны либо затягиваются ненадолго и перестают мучить тебя, либо кошмарно воспаляются, и тогда налетает шквал обволакивающего огня, и ты орешь, и пытаешься сбить пламя, и только жаждешь избавиться от себя самого. И… во время кратких передышек относительного покоя (они размягчают тебя, эти маленькие дьяволы, перед грядущей неотвратимой бойней)… приходит страх. Страх, о да: этот утробный страх. Он схватил меня за горло и больше не отпускал. Но для других действовало… иначе. Разнообразно. Итак. Я попытаюсь провести вас через это. Договорились? Как-нибудь. Я попытаюсь как-то вернуть нас в тот миг. В миг, когда я обнаружил его — когда мы с Лукасом были рядом, оба удивлены донельзя. Меня переполняла тошнота, и все-таки я тут же услышал шквал своих воплей, обрушенных на Элис, — мешанину лихорадочных вопросов, что была еще ужаснее из-за моих потрясенных вскриков.

— Господи! В смысле — Иисусе, Иисусе, Элис! Что… О не-е-е-ет, Лукас, — пожалуйста! Пожалуйста, не!.. Друг, дорогой!.. Элис! Поговори со мной! Иди сюда и… о господи, о боже, я!..

Слезы — брызнули слезы: частые и горячие — выдавились сквозь сморщенные, расплавленные веки. Губы затвердели и поползли куда-то в сторону от зубов, казавшихся такими крепкими и надежными, но тоже повергнутыми в ужас. Затем я ощутил, как чья-то рука вцепилась в мое плечо — Элис подошла и встала у меня за спиной, и я ощутил жар ее дыхания, испорченного привкусом проглоченных слез, скрежетом еще клокочущего в горле едва подавленного горя.

— Помоги мне… — прошептала она. — О господи, пожалуйста, Джейми, — помоги мне. Помоги мне.

Я, наверное, замотал головой. Как, ради всего святого, я могу теперь помочь кому бы то ни было?

— Ты?.. Позвала кого-нибудь? Кто-нибудь?..

Я попытался: попытался вести себя спокойно и практично. Все слова плясали вокруг меня: «скорая помощь», врач, полиция — вроде такие жизненно важные, но совершенно и вопиюще очевидно, что нет. Новая волна судорог, шока и резкой боли: она сотрясла нас обоих — пронзила нас с ног до головы. И молчание ее сказало мне «нет» в ответ на все мои хриплые и запинающиеся вопросы.

— Как он?.. Почему он одет как?.. Как случилось, что он?..

Я повернулся к ней — и она, Элис, уже потихоньку оживала: подобрала что-то и обернула вокруг себя — платье, может быть… да, помнится мне, потому что она была в нем потом. Потом, когда все узнали.

— Помоги мне, Джейми, — переодеть его, хорошо? Снять с него все это — тряпье. Помоги мне.

Я стоял столбом, не веря ни единой мельчайшей детали. Но Элис уже засуетилась — бросилась в гардеробную (по дороге сбросив туфли на шпильках) и быстро выскочила оттуда с очередным чудесным костюмом Лукаса — темно-бордовым он был, этот костюм: темно-бордовым, — а потом она потянула стоячий воротничок заплесневелого пальто, облегавшего его плечи, — дернула узел гнилого старого кашне. Я встал на колени, чтобы ей помочь. Я чувствовал, если я вообще в этот миг что-то чувствовал, что воистину обязан. Она подозрительно умело это делала, Элис. Я отвернулся, когда она взялась за брюки, но потом вынужден был повернуться и обнаружил, что глазею вовсю. Ноги его были странно коричневыми: наблюдение совершенно неуместное, но я никогда этого не забуду.

— Надень на него рубашку, Джейми, — пожалуйста. Прошу тебя.