Будильник застучал так громко, что у меня зазвенело в ушах. Сначала во всем теле наступило оцепенение. Будто это не мои руки, не мои ноги. Потом я почувствовала, как что-то горячее подступило к лицу, обжигая глаза.
— Ну? — спросил Борис. — Ты уснула, Танюша?
Лучше всего притвориться, что я сплю. Но он не поверит. Не могла я уснуть на полуслове. Но что ему ответить?! Сейчас только я поняла, что всю дорогу ничего не делала. Только подала дяде Феде стамесочку — и все! Как это случилось?!
Признаться в этом Борису я не могла. А он ждал.
Перебрав в уме все, что хоть как-то относилось к моей работе, я напряженным голосом, хрипловато проговорила:
— И совсем это не концами называется.
— Чего? — не понял Борька.
— Между вагонами скручивают не концы, а перемычки.
— И потом их, оказывается, не скручивают, а вдевают одна в другую, — зевнув, сказал Борис. — Я когда тебя провожал, рассмотрел.
Я осторожно перевернулась на кровати, чтоб можно было уткнуться лицом в подушку. Подушка прямо в ухо настукивала:
Это не подушка, это в виске.
Теперь мне стало понятно, почему так относится ко мне Тамара, почему не уважает меня Антонина Семеновна. И Витька устраивает свои фокусы по радио тоже поэтому. И правильно делают. Так мне и надо! Так мне и надо!
Я задыхалась в подушке, но приподнять лицо боялась, чтоб Борька не слышал, как я плачу.
Сколько прошло времени? Вот уже окно стало серым. А я все думала, думала… Все вспомнила. И в первый раз по-настоящему обиделась на дядю Федю. Он-то чего смотрел?
Я проснулась, и в памяти всплыли все мои ночные переживания. Сегодня мне даже показалось, — я была уверена в этом! — в Москву с дядей Федей больше не поеду. Конечно, кто меня повезет? Меня проверили, я лодырь. Я только мешаю дяде Феде доставать из ящика инструменты, все время толкусь у него под ногами. Да еще болтаю языком. Вон тогда заговорила дядю Федю так, что он забыл включить рубильник. У него из-за меня только неприятности могут быть.
От мысли, что я никогда уже не поеду с дядей Федей в Москву, я чуть не заплакала, но в это время зазвонил телефон. Мне не хотелось подходить, не хотелось ни с кем разговаривать. Но телефон звонил настоятельно, громко. Пришлось подняться.
— Встала? — услышала я голос Бориса.
— Встала, — уныло откликнулась я.
— Ты не хвораешь?
— Нет.
— У тебя голос какой-то не такой. Спросонья?
— Да.
— Ну, ладно. Я сейчас еду на ту же станцию, пообедаю там в деповской столовой. Ты тоже поешь как следует и отдыхай. Ну, пока!
Отдыхай! Опять отдыхай. Твердят одно и то же. Ну, что мне делать?!
Со стены на меня, чуть улыбаясь, смотрит мама. Если бы она только знала, как мне тяжело!
Глаза у мамы добрые-добрые и усталые. Борька сфотографировал ее утром, когда она уже собиралась в школу. А ночью долго сидела над тетрадками, ставила оценки за сочинения.
— Некогда мне, Боренька, потом, дружок, — отговаривалась мама, но Борька, которому мы на свое горе подарили фотоаппарат, настаивал:
— Ну, мамочка, ну, пожалуйста! Я в один момент.
Мама положила на стол пачку тетрадей, сняла платок, пригладила рукой волосы и прислонилась плечом к косяку.
— Улыбнись, мамочка! — скомандовал Борька.
И мама улыбнулась. Вот так и улыбнулась, как на этом снимке, сделанном за две недели до ее смерти.
Я знаю, мама сказала бы: «Иди и поговори с начальником цеха и с дядей Федей. Надо уметь признавать свои ошибки. И посоветуйся с Борисом».
Это, последнее, кажется, я сама за маму придумала. Но ведь и правда, должна же я посоветоваться с родным братом, не бежать же прямо в цех и все рассказывать про себя! Мама с ним тоже всегда советовалась. Ух! Сразу легче стало. Почему это я ночью не поговорила с ним?
Я села за стол, потянулась к газете. Может быть, в ней Борькина заметка про захламленный парк?
Под газетой увидела общую тетрадь. Ту самую. Как это он оставил? Ведь всегда прячет ее от меня.
Интересно, что там записано нового? Может быть, Борька больше не хочет скрывать от меня секреты? Потому и оставил тетрадку?..
Открыла наугад: «Смерть — выход из любого положения, но положение, из которого нет выхода». Подписано — Некто. Видимо, Борька не сумел установить, кто это так мудро сказал.
«Я — или бог или никто!» (Лермонтов).
«Надейся только на себя» (БАН).
Кто такой БАН? Ой, да ведь это Борька так подписывается — Борис Андреевич Назаров, получается БАН.
«Сильная несчастная страсть является великим средством приобретения мудрости» (Руссо).
«Мое бессилие в моей вечности» (БАН).
«О, путешествие — источник наслаждений!» (Гете).
Над этим я задумалась и, взяв карандаш, очень легонько, чтоб в крайнем случае можно было стереть, приписала сбоку: «Как это верно!» и в скобках поставила: ТАН.
