— Меня вызвал начальник.
— Зачем?
Смотрю на него с горькой обидой. Не уважает… Совсем не любит…
— Зачем, говорю, вызвал-то?
— Не знаю…
— А чего сказал?
— Чтоб явилась к восьми. Он не сам звонил, а Зина.
— Зина? — живо переспрашивает дядя Федя. — И что?
— Сказала, чтоб я к восьми пришла в цех.
— В цех или к начальнику? — уточняет дядя Федя.
— В цех…
— Так чего же тебя к начальнику несет? — вдруг сердится он и, мне кажется, выдыхает с облегчением. — Не тебя одну вызвали, а всех свободных от поездки… и так и далее…
— Всех? — у меня будто пружинка скрутилась в груди. Я обвожу глазами коридор: кто сидит на подоконнике, кто на полу, кто стоит. — Собрание? — Изо всей силы сдерживаю пружинку, чтоб она не раскрутилась со всего маху.
— Не собрание, а субботник, — все еще сердясь, отвечает дядя Федя.
— Субботник? — глупо повторяю я, потому что мне надо выиграть время, а то пружинка наделает дел.
— Вот именно, — хмурится дядя Федя. — Твой-то написал, теперь нас и потянули всех.
Я не понимаю, о чем он говорит, переспрашиваю — кто написал, что написал.
— Ну, Борис-то твой дал заметку в газетке, а начальник станции не будь дурак — в узловой партком. Так, мол, и так. Рабочих рук мало, предлагаю устроить субботник… и так и далее…
Дядя Федя закуривает и, кажется, успокаивается.
— Узловой партком поддержал. В резерв проводников дал указание, к нам в цех, в депо. Мол, кто в этом парке за мусор и шлак запинается, пусть тот и обиходит его.
Ох, вот теперь я все поняла!
— Спикала моя деревня, — плюет на папиросу дядя Федя. — Только наладился со старушкой, а из цеха рассыльная. Пожалуйте на субботник… и так и далее…
— Дядя Федечка! — хватаю я его за руку. — Ты не сердишься на Бориса?
— Теперь хоть сердись, хоть не сердись. Все одно получается. А начальник станции — хитер! Ох, хит-е-ер! — добавляет он, неожиданно рассмеявшись. — Ведь это его дело парк-то прибирать, а он быстро сообразил, нас приспособил.
Я не могу больше здесь стоять, иначе все заметят, что со мной происходит.
— Пойдем на улицу, — шепотом, дружески предлагаю я дяде, Феде и беру его за руку, но он тихонько выдергивает ее.
— Да, нет, я тут с нашими мужиками покурю, — говорит смущенно.
Я выскакиваю на улицу и, отбежав в сторону, буквально хватаю ртом прохладный воздух. Но и здесь надо сдерживать пружинку, потому что, если я заору во все горло, это тоже будет заметно.
И вот я вижу: все наши выходят из цеха и направляются к отстойному парку. Впереди — Алексей Константинович Сабуров, секретарь парторганизации вагонного участка. Он совсем молодой и, кажется, очень стеснительный.
— Лопаты, метелки и носилки уже на месте, товарищи, — говорит он.
— Ну и сколько же нам тут отрабатывать? — слышу недовольную скороговорку дяди Гриши Мостухина.
Сабуров отвечает неопределенно:
— По-видимому, полностью надо будет очистить парк.
Дядя Гриша многозначительно оглядывает всех, крякает и качает головой.
В парк стекаются люди. Издали я узнаю Клаву, Марусю… Вон, кажется, Витька… Да, он. И много незнакомых. Все пришли на субботник. Мой Борька выступил в газете, указал на наши беспорядки, и мы пришли, чтоб их устранить. Интересно, все знают про Борькину заметку?
Я вглядываюсь в лица людей, ловлю их взгляды. Одни хмурятся, другие улыбаются. Кое-кто даже весело посвистывает по дороге в парк. Ну, конечно, разве плохо всем вместе поработать? Я, например, буду так работать, так работать! За всю ту неделю сегодня отработаю.
Давно проснулась, но лежу, прислушиваясь к себе. Болит каждый суставчик. В шею будто вставлен железный прут — мне трудно поднять голову, склонить ее.
Здорово вчера поработали! У меня буквально нет рук и нет ног. Да мне и не надо их! Они совершенно не нужны мне сегодня. Я могу вот так лежать и не шевелиться. Алексей Константинович вчера сказал на прощание, и мне даже показалось, что он посмотрел в мою сторону:
— Ну, товарищи, теперь отдыхайте хорошенько. Потрудились на славу!
Вот я и отдыхаю.
Вчера пришла вечером, а Борька спрашивает:
— Ты работала, что ли?
Отвечаю ему весело:
— Да, по твоей милости!
— То есть?
— Ты написал заметку, а нас всех на субботник из-за тебя потянули. Убирали в отстойном парке мусор и всякий хлам, чтобы все это не ушло под снег!
Борька, когда понял, в чем дело, вспыхнул от радости. Я это видела. Но он сразу ушел в ванную, будто умыться, а когда вернулся, сказал как ни в чем не бывало:
— Что же… Значит, я не ошибся в начальнике станции. Хорошо, что он быстро среагировал на выступление газеты.
И добавил равнодушно:
— Буду завтра в тех краях, посмотрю, что вы сделали.
Ох, хитрец! Специально побежит туда. И я его понимаю. Ведь если говорить честно, не было бы Борьки, не было бы и субботника.
Ой… Больно шевельнуть рукой и ногой тоже. Как мы вчера работали! Пришли в парк, а там уже целой грудой лежат для нас инструменты. Я сразу выбрала самую крепкую лопату и хорошую метелку.
— Надо решить, товарищи, кто будет руководить работой, — сказал Алексей Константинович.
— Григорий Мостухин! — предложил кто-то, и все рассмеялись. Дядя Гриша быстро оглядел всех и сердито буркнул:
