Все это я уже когда-то читала, давно записано. Перелистала тетрадь. На одном из листков крупно помечено: «1943-й год». Ага, это новое. Написано: «Из редакционных писем (с сохранением орфографии)».
«Было бы ударено — вспухнет!»
«В зрительном зале все места засажены машинистами, помощниками, кочегарами и другими профессиями со своими женами».
«Она зиждела быстрее работать на станке».
«Факт зыби полов подтвердился».
«Мы просим редакцию газеты дать из дальнобойной пушки по нашим командирам, чтоб голова тряслась и мозги работали».
«Он набросился на нее и нанес ей несколько синяков».
«Необходимо сделать между путями водостоки, тогда можно сухой ногой осматривать поезда».
Я ухохоталась над этими забавными записями. А дальше шло множество частушек, записанных Борькой во время командировки на линию.
Фу!
Перелистала сразу несколько страниц и вдруг увидела в конце торопливую запись:
«Дядя Федя — определенно положительный образ (и так и далее)».
«Витька-нули. За каждую выброшенную в окно лепешку проиграл любимую мелодию».
«Тамара. Дело не чисто».
Я не успела все это осмыслить, как опять зазвенел телефон.
— Назарова?
— Да.
— Завтра утром к восьми часам приходи в цех, — узнала я голос нашей нарядчицы Зины.
Трубка пристыла к моему уху.
— Ты поняла меня?
— Да…
Конечно, я все поняла. Сижу с трубкой в руках, а она гудит, гудит… Завтра в восемь всему конец. А как жить сегодня?
Борису я решила ничего не говорить, лучше все перетерплю сама. День тянулся долго-долго. С тетей Саней сходили к Мишке в садик, унесли ему пюре, хлеба с маслом. Мишка очень обрадовался, но настроение у меня все равно не исправилось.
Конечно, я очень виновата. Но почему дядя Федя сказал Юрию Мартынычу, а со мной не поговорил? И зачем тогда было высчитывать дни и писать письмо моей сестре? Ведь теперь она придет встречать.
На мое счастье, у Бориса было вечером комсомольское собрание, и он пришел поздно. Я завернулась в одеяло, будто сплю. Он осторожно ходил по комнате, поел в кухне, потом включил настольную лампу и сел что-то писать. Наверно, опять в свою тетрадку. Про Тамару он совсем неправильно решил. «Дело не чисто». Дело тут совсем не в ней, а во мне. А вот про Витьку… Неужели Витька в самом деле проиграл баркаролу столько раз, сколько я выбросила лепешек? Как это Борька догадался?
Забывшись, я хотела спросить его об этом и повернулась на кровати так быстро, что она скрипнула. Борька оглянулся. Но я тут же замерла и крепко зажмурила глаза — не надо лучше ни о чем разговаривать. А он взял будильник и попытался завести. Заведено. Не крутится. Борька посмотрел на стрелку, повернулся, и я не успела закрыть глаза.
— Это ты поставила на полседьмого?
— Я…
— Почему так рано?
— Мне надо…
— Куда-нибудь пойдешь?
— Да…
— А куда?
— В цех.
— А зачем?
— Не знаю…
Борис задумался над будильником, а потом посмотрел на меня серьезно.
— Нехорошо, что мы вчера сразу ушли. Надо было настоять и помочь дяде Феде.
— Да, — откликнулась я, а про себя подумала: надо было и дорогой что-то делать, а не языком болтать.
…У дверей цеха — людно. Вижу небольшого, коренастого дядю Гришу Мостухина — электромонтера с урманского поезда. Его я знаю: он однажды пережег мотор, и мы меняли обмотку. Рядом — монтеры с разных поездов: мужчины и женщины. Я их встречала в цехе, но не знакома с ними.
Поздоровавшись, прохожу в помещение. За ночь я так переволновалась, что сейчас почти спокойна. К самому главному, во всяком случае, подготовилась — в Москву больше не поеду. А что может быть хуже?
В коридоре у стены, в ряд с другими мужчинами, сидит и курит дядя Федя. Дядя Федя? Но он ведь должен был уехать в деревню? Понятно… Без него Юрий Мартыныч не может решать, как быть со мной.
Дядя Федя замечает меня, кивает хмуро и продолжает разговаривать с соседом. Все! Нет у меня больше дяди Феди.
Стремительно пересекаю коридор, подхожу к двери с табличкой «Начальник цеха», дергаю за ручку. Закрыто. Кажется, все на меня смотрят с удивлением, но я вижу одного дядю Федю. Он, не спуская с меня глаз, гасит пальцами окурок, покряхтывая, встает с пола и подходит.
— Ты чего, Таня?
Сглотнув комок, подкативший к горлу, отвечаю:
