Я обиженно вылезла из-под вагона и села на подножку. Они еще долго там копались, прилаживая какую-то проволочку «через коллектор прямо на щетки».
— Один раз съездите, а потом снимем машину и сделаем как следует, — сказал Митя, вылезая на междупутье.
— Ну, Митрий, золотые у тебя руки и глаз точный, — уважительно проговорил дядя Федя. — Учиться тебе на инженера надо.
Митя улыбнулся смущенно и спросил, обращаясь ко мне:
— Ну, как? Руки-ноги не болят после субботника?
— Нет, — тихонько ответила я и отвернулась, потому что обиделась на дядю Федю. Если я его ученица, почему он не хочет учить меня?
— Ну, я пойду, — сказал Митя, но все еще топтался на месте. — До свиданья, счастливо вам съездить, — добавил он неуверенно.
— Спасибо, — откликнулась я и, подумав, протянула ему руку, потому что Митя совсем ни при чем.
Митя ушел, а дядя Федя, захватив инструменты, полез на подножку. Я за ним.
— Рано ты сегодня, — как ни в чем не бывало сказал дядя Федя, открывая наше купе. Там уже лежали его вещи — чемоданчик и авоська. — Пойду сцеплю состав, — взял из ящика инструменты.
— Я уже скрутила.
Он посмотрел на меня через плечо.
— Чем же ты скрутила?
— Руками, — смутившись, ответила я и подумала, что руками, наверно, не скручивают.
— Хм… Руками! — мотнул головой дядя Федя. — Тисками надо, а то на ходу растрясет.
И пошел.
Я за ним. Он склонялся над перемычками, тисками скручивал проволоку, а я глядела через его плечо. Он шел дальше, я — за ним. Так мы прошли весь состав и вернулись в купе. Он взял отвертку, стамеску, электрическую лампочку на проводе, включил рубильник и направился вдоль вагона. Я за ним.
Он шел и, подняв голову, осматривал все на потолке. Я тоже. В одном из вагонов колпачок, прикрывающий лампочку, отвалился, повис. Дядя Федя, кряхтя, влез по полкам наверх, захлопнул колпачок, повернул затворчик.
А в следующем вагоне и сама подставка с одного боку совсем отошла от потолка.
— Того и гляди, упадет плафон-то, — будто сам себе, тихонько сказал дядя Федя и уже поставил ногу на скамейку.
Но я вмиг влезла на верхнюю полку и притронулась к плафону.
— Тут выпало, — сообщила дяде Феде.
— Чего выпало?
— Гвоздик…
— Не гвоздик, а шуруп. Ну-ка, слазь…
Обида, начавшая было проходить, снова подступила к самому горлу.
— Дядя Федя! — звенящим голосом заговорила я сверху. — Если вы не хотите меня учить, не хотите со мной ездить, так лучше скажите прямо!
Дядя Федя опустил со скамейки ногу и растерянно посмотрел на меня. Наверно, его поразило, что я перешла с ним на «вы». Я и сама не знаю, как это случилось.
— Что это ты, Таня, бог с тобой! — сказал он, запинаясь. — Да с чего это ты взяла?.. И так и далее?
— А скажи тогда, — очень выразительно заговорила я, в упор глядя в его поднятое ко мне лицо, — скажи, почему ты совсем не учил меня в ту поездку?
Дядя Федя стоял, помигивал, сказать ему было нечего.
— Ведь подумать только, — все энергичнее продолжала я свой суд над ним, — за всю поездку я палец о палец не ударила!
Чтоб выразить возмущение по этому поводу, я широко развела руками, хотела покрепче хлопнуть ими по бокам и чуть не свалилась с полки. Дядя Федя быстро придвинулся, чтобы подхватить меня. Но я сама удержалась и продолжала, правда, совсем другим тоном:
— Согласись, что это нехорошо с твоей стороны, — и добавила уже совсем ласково: — Дай мне шурупчик!
Он полез в карман, порылся в ладони, выбрал подходящий и подал. Я вставила шуруп в дырочку и сообразила, что нужен инструмент.
— Дай стамеску! — подсказала сверху.
— Лучше отверточку, — послышалось снизу.
Шуруп вдруг выскочил из-под пальца и улетел под нижнюю полку. Дядя Федя стал на колени, пошарил рукой, нашел, опять подал.
— Извини, пожалуйста, — сказала я виновато, нащупала на шурупе щелочку, вставила в нее отвертку и стала крутить. Еще немного, и послышался тихий треск. Это мой шурупчик вгрызался в дерево. Плафон плотно прижался к потолку.
Я победно посмотрела сверху на дядю Федю. Он стоял внизу с напряженным лицом, с вытянутыми руками, будто молился на меня. А на самом деле он приготовился меня ловить, если я буду лететь.
К дорожной песенке колес добавился новый звук — гул нашей динамо-машины под вагоном. Он, конечно, был и раньше, но я его не замечала. А теперь я постоянно к нему прислушивалась и представляла, как неустанно крутится там внизу ремень-работяга, оживляя, горяча холодную машину, заставляя ее выдавать нам в вагоны свет. Я относилась к ремню как к чему-то живому, потому что знала: упади он с динамо-машины, и заглохнет в ней мотор, замрут стрелки на нашем щитке, и во всех вагонах погаснет свет. Не сразу, конечно, какое-то время тускло померцает он от батареи, но недолго.
На каждой остановке я соскакивала с подножки и лезла под вагон. Тут, на месте, мой дружище-ремнище! Похлопывала его по напряженной, теплой от работы спине, тихонько говорила ласковые слова, ощупывала шкив — не расшатался ли — и бежала вдоль состава, чтоб взглянуть на перемычки-горемычки, — так я их называла про себя, представляя, как неуютно покачиваться им на ветру холодной ночью между мчащимися вагонами.
