До отправления из Москвы оставалось два с лишним часа, и дядя Федя, чтоб скоротать время, рассказывал мне свои истории. Я слушала их и думала о том, какой замечательный дар у дяди Феди. Я даже посоветовала, чтоб он записывал самые интересные свои рассказы.
— Пробовал, — усмехнулся дядя Федя. — Совсем иное получается.
— Давай я запишу! — пришло мне в голову. — Ты говори, а я буду записывать.
Сбегала в свое купе за бумагой, остро зачинила карандаш и торжественно уселась за столиком возле своего учителя.
— Ну, начинай…
Дядя Федя растерянно посмотрел на меня. Чтоб не смущать его, я склонилась над листом, готовясь записывать.
Дядя Федя кашлянул. Я подумала и поставила на листе значок — абзац, похожий на маленькое письменное «г». Я видела, что Борис, сочиняя заметки, так обозначал каждую красную строку.
Дядя Федя молчал. Я осторожно скосила на него глаза. Он сидел задумчивый и грустный.
— Нет, Танюша, — проговорил тихо. — Ничего мы с тобой не запишем… Тут затрепыхалось, — он легонько шлепнул ладонью по левому карману кителя, — сюда подкатило, — шлепнул по воротнику, — ни одного слова не знаю чего говорить, и так и далее… — безнадежно махнул он рукой.
— Это потому, что ты волнуешься, — утешала я его. — А когда ты будешь спокоен…
— А когда будешь спокойный — ничего по-хорошему не расскажешь, — покачал головой дядя Федя. — Сколько раз замечал.
Я задумалась над этим трудным положением.
— Ладно, Таня, иди отдыхай, — неожиданно предложил дядя Федя. — Я тоже прилягу пока.
Я пошла, но он остановил меня.
— Слышь-ко, Таня… Поглядел я нынче, в чем ходит Наташа. Ботинки-то совсем разваливаются… и так и далее… И валенок, поди, к зиме нету?
— Нету.
— Ты вот что… Приедем в другой раз — скажи ей: пусть подкопит денег, купит какого-никакого трикотажу, и мы выменяем ей валенки по дороге.
— Спасибо, дядя Федя!
Как жаль, что я не могу сообщить об этом Наташе сейчас же. Сегодня она встретила нас, но посидела недолго — надо было заменить кого-то в госпитале. Мы наскоро перекусили, и я пошла ее проводить. На привокзальной площади гулял холодный ветер, и, пока мы ждали трамвая, Наташа все время била нога об ногу: старенькие ботинки не грели. Я еще подумала — как она будет зимой? И вот опять дядя Федя пришел на помощь.
— А у тебя валенки есть? — спросил он.
— Есть, подшитые.
— То-то. Ну, иди, я прилягу чуток…
К нам в вагон вместе со мной влезли уборщицы. Они заглянули в купе и увидели Клаву.
— Все читаешь? — спросила одна. — А где Тамарка?
— Нету ее.
— А где она?
— Уехала домой резервом.
— Ничего не наказывала?
— Нет.
Уборщицы недоуменно переглянулись.
— Может, велела передать чего, ты вспомни…
— Ничего не говорила, — ответила Клава и склонилась над книгой.
— А на другой раз приедет?
— Не знаю.
Уборщицы не уходили.
— Да ты разъясни, Клавушка, толком. Мы ведь ей материи двадцать метров давали… Шутка ли…
Я ушла в купе, раздумывая, жалеть этих женщин или нет. Может, у них ребятишки дома голодные, а может, они злоупотребляют, как Тамара.
Интересно, что сейчас делает Витька? Мы ведь с ним так и не мирились после того случая с больной бабушкой. Но сегодня утром он заводил мою баркаролу.
От нечего делать я пошла со специалкой по составу, поглядывая на плафоны, не раскрылись ли в дороге. Дверь Витькиного купе закрыта. Маруси не видно. Сидит и вяжет чулок ее напарница — Елизавета Ивановна. Я ее теперь тоже знаю, потому что Маруся, Клава и Елизавета Ивановна после отъезда Тамарки втроем обслуживают два вагона — этот и наш.
Посидела с ней, поговорила и пошла дальше. В тамбуре следующего вагона остановилась. Смотрю сквозь стекло на улицу. Напротив заправляют водой состав. Из шланга хлещет струя, у вагонов — лужи. Вот замерзнет все это, и будут люди подскальзываться. Неужели нельзя поаккуратнее?
Я хотела открыть дверь и сказать об этом заправщику, но услышала приближающиеся шаги. Из вагона в тамбур вышел тот военный, с наганом. Не заметив меня, раздвинул дверь, чтобы перейти в другой вагон, но тут я его окликнула:
— Здравствуйте!
Он быстро повернул ко мне голову. Лицо его было напряженным, глаза блестели. Узнав меня, он поднял одну бровь, поводил ею, и, взглянув вдоль коридора, шагнул в мою сторону. Я оказалась в тисках. В лицо мне ударил запах вина и табака. Я почувствовала противные мокрые губы на своих щеках, шее… Мне стало невыносимо страшно и стыдно.
— Вот она… Вот она где… Сама пришла… — шептал он мне в ухо и все обиднее прижимал меня в углу, давил на мои плечи…
На какой-то миг от дикого страха у меня потемнело в глазах, и я чуть не упала под натиском. Но собрала все силы, выдернула из этого страшного кольца руку, оттолкнула и со всего маху ударила мужчину по щеке.
Он отшатнулся, зажал щеку ладонью, мгновение смотрел на меня озверелыми глазами и бросился снова.
— Не трожь! — хрипло сказал кто-то, встав в дверях тамбура.
Человек с наганом выпустил меня, повернулся и глаза в глаза встретился с Антониной Семеновной. У нее было багровое лицо, мутный взгляд. Она нетвердо стояла на ногах, хватаясь за стенки.
— Иди проспись! — придя в себя, коротко приказал ей мужчина.
