Прежде чем положить книжку в изголовье, разглядываю ее. Обертка из газеты на уголках прорвалась, то тут, то там видны темные пятна — следы пальцев, испачканных в угольной пыли.
Открываю книгу на той, последней недочитанной странице с загнутым уголком…
— Танечка, не плачь так, не надо! — трясет меня за плечи Борис. И тут же слышу строгий, взволнованный голос тети Сани.
— Боря! Пойдем. Пусть поплачет. Это как раз хорошо.
В Москву еду одна, без дяди Феди. Я ничего не понимаю! Весь декабрь мы проездили с ним благополучно, все у нас было в порядке. И вчера вместе с ним встретили наш поезд. Я принимала машину от Анны, он от Верховцева. Наметили, когда придем завтра, то есть вот сегодня, в день отправления. Он не говорил, что не поедет. Он собирался ехать.
Сегодня я пришла днем в цех, за маршрутом. Зина разговаривала по телефону, хохотала. Не прерывая разговора, выписала маршрут, подала мне, и я пошла в отстойный парк. Разыскала поезд. Иду вдоль вагонов и вдруг вижу дядю Гришу Мостухина, того, что съел яичко без соли. Зачем он пришел сюда? Ведь его поезд уже ушел в рейс.
— Сколько вагонов обслуживаешь? — спросил он меня, забыв поздороваться.
— Шесть… А что?
— Мне, стало быть, восемь достанется?
— Почему вам? — не поняла я.
— Стало быть, мои с хвоста? — не отвечая, проговорил он и пошел, отсчитывая вагоны.
— Дядя Гриша. — заволновавшись, побежала я за ним. — А где дядя Федя?
— Кто где, а он в Шурде, — хихикнул дядя Гриша и, зайдя за вагон, разъединил перемычки.
— Я серьезно спрашиваю вас, дядя Гриша.
— А я серьезно и отвечаю, — как обычно, зачастил дядя Гриша. — Мы люди подневольные, куда начальство пошлет, туда и едем.
— Что ли, его в Шурду послали?
— В Шурду.
— Почему?
— Опять почему! Начальству лучше знать.
Он подныривал под вагоны, осматривал перемычки, я ходила за ним, потрясенная.
— Чего ты гоняешься за мной? — сердито прикрикнул он. — Иди свою сторону смотри, а со своей я сам управлюсь.
— А вы не знаете, в чем дело? — не унималась я.
— Ох! — дядя Гриша снял шапку, вытер платком лысину. — Какое твое дело? За нас начальство думает.
— А вы не знаете, это временно или…
— Ничего я не знаю. Меня вызвали. Мою машину поставили в московский, а Федорову — в шурдинский. А мы за своими машинами закрепленные, мы за них отвечаем. Куда машину поставят, туда и монтер едет.
Бесполезно было с ним разговаривать.
Я направилась в цех.
— Куда ты? — крикнул он вдогонку. — Федор утром уехал, начальства нету, а нарядчица без него знать ничего не знает. Не положено. Тебе маршрут выписали?
— Выписали…
— Ну и конец. Садись и езжай, ничего не спрашивай. За лишний спрос-то по шее дают.
Я молча стояла, не зная, что делать.
— Состав я разъединил, — продолжал дядя Гриша.
— Почему?
— Опять почему? На каждую половину по машине теперь приходится. Ты, стало быть, своей машиной шесть вагонов освещаешь, а я своей — восемь. Мне на два вагона больше досталось, да ладно уж.
— А мы с дядей Федей не разъединяли. Они у нас сообща работали…
— Обезличка у вас получалась, — тряхнул головой дядя Гриша. — Нет уж. Ты за свой конец самолично отвечай, а я — за свой.
Я ушла к себе в вагон. Села на скамейку. Не знаю, сколько времени прошло. В дверях неслышно появился дядя Гриша.
— Все уже наладила? — спросил он.
— Нет еще.
— А кого ждешь?
Я промолчала. Он заговорил снова:
— Может, ты думаешь, что я командовать над тобой хочу? Не-е-ет! Ты сама себе командир. Я так зашел.
— Я ничего не думаю.
— Вот и хорошо. За нас начальство думает.
— Дядя Гриша, — почти ласково повернулась я к нему. — Скажите, что случилось у дяди Феди?
Он оглядел меня своими быстрыми глазами.
— Заладила свое. Откуда мне знать? Кто меня спрашивать станет? Я человек подневольный.
Я поняла, что он действительно ничего не знает. Видимо, все решено было быстро, неожиданно.
