Молодой человек отмахнулся рукой:
– Я более секретарь при супруге министра да при картах на его вечерах.
Он засовестился, стал мямлить:
– Да нет… у меня… ничего…
Молодой человек воскликнул с упреком, с обидой на вытянутом, сразу ставшем серьезным лице:
– Не может у вас не быть ничего! Это у вас-то?
Он вдруг решился, точно бросился в воду:
– Разве подержать корректуру…
Молодой человек с радостью заверил его:
– Ну, разумеется, всенепременно, мерси!
Он сообщил:
– Глазунов готовит «Палладу»…
Молодой человек обрадовался громче и веселей, озарившись милой детской улыбкой:
– Это же превосходная вещь! Иные страницы я читал как самый лучший роман! Описания удались превосходно! Мадейра, Африка, Сингапур! Неужто вы в самом деле пробовали тамошнюю мадеру?
Он поднял глаза:
– Ну и что?
Молодой человек ответил живым любопытным запросом:
– И как нашли вы её?
Превращаясь в брюзгливого старика, он удовлетворил его праздное любопытство обстоятельным, рассудительным тоном:
– Превосходна, невозможно выдумать лучше. Собственно, я попробовал два сорта мадеры, красную и белую. Белая, пожалуй, и хороша, выше всех наших вин, однако по-настоящему хороша только красная как рубин, которая там называется тинто, ни малейшей сладости не имеет, вино капитальное, с белой нельзя и сравнить.
Молодой человек с неудовольствием поглядел на него:
– Вы лучше пишете, чем говорите.
Он ещё больше состарился и совсем дряхлым голосом попросил:
– Вот и жаль, уж вы простите меня, старика.
Молодой человек громко захохотал, задыхаясь от хохота, напугав извозчика, кажется, даже лошадь его, и сквозь хохот выдавливал:
– Ну, вы всегда… лучше всех… а в очерках… просто неподражаемы… так и вижу, как в шторм… спасаетесь между переборкой и шкафом… в капитанской каюте…
Довольный тем, что удалось предстать перед всеми рассудительным, невозмутимым, немного комичным, каким пытался казаться всегда, он проворчал:
– Пожалуй, вас-то в шторм нигде бы не удалось отыскать…
Молодой человек, круто поворотившись к нему, схватил его за рукав, глядя прямо в глаза, которые он старательно отводил, вдруг загорелся:
– Я непременно предисловие напишу! Непременно, учитель!
Он сомневался, чтобы предисловие родилось на свет, хорошо, если кое-как просмотрятся корректуры, однако ему так хотелось надеяться, и надежда в нем шевельнулась: вдруг позаймется серьезно, затем втянется, увлечется, а там…
Он растроганно проворчал:
– Вот и спасибо. Уважили старика. С вашим-то вкусом вы можете сделать шедевр.
Стискивая руку, мешая сидеть, молодой человек одушевлялся всё больше:
– Вы знаете, с чего я начну? Я начну с определения жанра! Писать путешествия – труднейшая вещь! Я растолкую, что главный секрет – в умении видеть!
Он подзадорил, будто не соглашаясь, по-прежнему благодушно ворча:
– По-моему, писать путешествия не более трудная вещь, чем все прочие вещи. Надобно только писать.
Молодой человек запальчиво возразил:
– Вас послушать, и предисловия не нужны!
Испугавшись в душе, как бы молодой энтузиаст прежде времени не остыл, в самом деле не видя в предисловии пользы, он не спеша рассудил:
– Отчего же? Иногда бывают и очень нужны. Мне было бы лестно иметь предисловие. Вот вы набросайте, пришлите ко мне, а я просмотрю.
И перевел разговор:
– А теперь готовьте желудок, сам Дружинин распоряжается ужином, а это капитальная вещь.
Он лукавил, конечно, что ему было бы лестно иметь предисловие, однако ему всё желалось вовлечь этого молодого неглупого человека в большие труды, и он попросил, вскидывая печальные, ласковые, искренние глаза:
– А вы здесь держитесь поближе к Дружинину. Вы не глядите, что он замороженный. Как станете писать, он всегда подаст полезный совет. Он умеет работать.
Улыбаясь с сомнением, Льховский переспросил:
– Дружинин? Этот паж?
Он запротестовал добродушно:
– Дружинин работает замечательно, работает систематически, методично, работает почти каждый день. Я думаю, он и не жениться лишь бы можно было работать. После утреннего чая садится к столу и пишет без перерыва да английского завтрака, который у него соблюдается свято. После английского завтрака, позволив себе побездельничать час, пишет вновь до обеда, который тоже устроил себе по-английски, чуть позднее русского ужина. Каждый день пять, шесть, даже семь часов за столом. И вот что прошу вас заметить: во время работы его лицо остается абсолютно бесстрастным, таким, как всегда, Шекспира ли переводит, сидит ли над критикой, сочиняет ли прозу, забавляется ли над фельетоном, он исписывает большие листы с одним и тем же спокойствием, однако так, что, глядя на него, даже Григорович загорается жаждой труда, даже Боткин стыдится безделья.
Льховский внимательно выслушал, но улыбнулся скептически:
– Что-то не русская страсть.
Он остановился, призадумался, произнес:
– Человек он русский, да видно по-русски русскому человеку работать нельзя. У нас и работа вроде запоя. Всё бы сразу, смаху бы взять, а потом и не делать бы ничего. Может быть, Александр Васильевич оттого и заморозил себя по-английски, сдавил в себе эту русскую дрянь. Это надо понять…
