Он огляделся. Они уж приехали, сошли на прибранный тротуар. Иван Александрович подал полтинник извозчику. Извозчик, крепкий мужик в черном тугом армяке, в знак благодарности молча поднял низкую серую шапку.
Они уже подходили к дверям ресторана, когда на них набежал человек, похожий на дыню. Короткая рука с натугой держала толстенную пачку наскоро перевязанных книг, виновато моргали глаза.
Иван Александрович подал Дудышкину руку.
Дудышкин, сунув свою, сокрушенно вздохнул, чуть приподнял, показывая ему, свою вескую ношу и жалобно простонал:
– Вот, на отзыв, к завтрему утру, а я едва жив. Помяните слово, меня прикончит библиография.
Он ободряюще улыбнулся, не зная, что на это сказать, но Дудышкин тут же поник головой, и все трое молча прошли в боковой кабинет, на весь вечер снятый Дружининым.
Его ждали и встретили шумом.
Несмотря на протесты, мертвенно улыбаясь, вяло отнекиваясь, Иван Александрович примостился с краю стола. Льховский сел рядом с ним, с безупречным светским изяществом откинув сзади сюртук. Дудышкин ворочался справа, неловко засовывая книги под стол.
Дружинин поднялся, обвел всех значительным взглядом и поднял бокал:
– Господа!
И все замерли на мгновенье, обратившись к нему.
Дружинин сухим приподнятым затверженным голосом восславил величайшую пользу европейских вояжей.
Дружинина перестали слушать после первых трех фраз, передвигали приборы, набирали закусок, разливали вино.
Дружинин невозмутимо довел свою длинную речь до конца, величаво поднял редкие и оттого неясные брови, заверил спокойно и веско:
– Я рад приветствовать уходящего от нас Ивана Александровича Гончарова!
Привыкший к мрачным, холодным, неожиданным шуткам Дружинина, весь стол покатился от хохота.
Дружинин осушил свой бокал размеренными, точно бы отсчитанными глотками и торжественно опустился на стул.
Сверкнули бокалы, застучали вилки, заблестели ножи.
Затем каждому поднесли большую котлету с подрумяненной корочкой. Иван Александрович из предосторожности ткнул её вилкой. Оказалось, как он и предвидел, что котлета обжарена только сверху слегка, а внутри оставалась почти совершенно сырой. Это были знаменитые котлеты Дружинина, непоколебимо убежденного в том, что лишь таким способом необходимо питаться благовоспитанному, по-английски русскому джентльмену.
Аппетит у него разгорелся ужасный, однако он едва притронулся к малосъедобному мясу, желая заранее занывшую печень, не умея вовсе отказаться от мерзких котлет, приготовленных ради него хлопотливым приятелем. Он ковырял, энергично двигая вилкой, взмахивая ножом, со сдержанно-угрюмой жадностью совал крохотные, с трудом отрезанные кусочки в едва приоткрывавшийся рот и медленно, трудно жевал, наслаждаясь более ароматом, сочностью, остротой, побаиваясь ночных утомительных болей в правом боку, совестясь обидеть кого-то, поглядывая исподтишка, что бы взять попостней и полегче, нацеливаясь, но в последний момент заминаясь и останавливая порыв.
На многолюдии ему изменили все его чувства. Собой он почти не владел. Все сидевшие за огромным столом были прекрасно знакомы ему, однако он среди них пребывал точно голый. Он оказывался не в состоянии вести хоть какой-нибудь разговор. Он даже двигаться опасался, сам не зная чего.
Склонив голову над тарелкой, делая вид, что весь погрузился в еду, мол, затем и пришел, он себя убеждал, что всё это вздор, что это больные, утомленные нервы гнетут и терзают его, однако представлялось несмотря ни на что, что все его взгляды, жесты, слова выглядят неуместными, неловкими, непременно смешными, как и он сам. То со всей очевидностью представлялось ему, что его ославят ненасытным обжорой, если он, привстав, потянувшись, подцепит кусок осетрины, находившейся довольно далеко от него, то рисовалось, что его опозорят горьким пьянчугой, если он попросит стаканчик бордо или сделает лишний глоток, то мнилось, что его осрамят, обесчестят, забросают грязью его репутацию, если он возразит или посоветует веселиться напропалую вместо того, чтобы впустую кричать и спорить до хрипоты, до посинения лиц.
Он, разумеется, знал, что проводить его собрались исключительно прекрасные люди, в которых, без сомнения, воплощались честь и совесть страны, что все эти люди теперь заняты тостами, спорами, закуской, вином и не видят его, не наблюдают за ним, однако он также знал, что все эти люди ужасно любят посмеяться и вышутить, невзирая на лица, и его напряженные нервы то и дело сжимались от каких-то невидных, искусных, непозволительных взглядов, как будто направленных на него, а быстрая память тотчас напоминала ему, сколько самых фантастических сплетен ходило в тесном литературном кругу и как мало в этом кругу умели прощать малейшие разногласия, не говоря уж о самых пустых недостатках, если обнаруживались они не в себе, а в ком-то другом.
От этой стеснительности путалось и сбивалось внимание. Он вдруг замечал, что никого не видит, ничего не слышит вокруг, и тогда чудилось в страхе, что он что-то уже натворил, то есть сделал что-то не то и не так, и он снова смущался чуть не до слез.
