Он вдруг взглянул на Волжина, как обычно глядел, то есть сонно и вяло: вы, мол, беседуйте, а мне всё равно.
Тем временем Волжин разглядывал ровную землю без смысла в глазах, возле ног чертя концом трости кривой треугольник, раз за разом проводя по каждой его стороне.
Вялость тут же и соскочила с него: за этим безмысленным взглядом, за механическим жестом он разглядел, что Волжин, пусть недалекий, человек слабой воли, страдает, мечется, не видит пути для себя, разумеется, для себя одного, а всё же страдает, и это страдание оказывалось удивительно близким, понятным ему, жалость тронула мягкое сердце, захотелось утешать и оплакивать и, может быть, даже спасти своим несомненным, бодрым желанием жить. И, глядя с участием, он решительно опроверг:
– Не сбегут. Кому выгодно, тот останется непременно и работать станет за пятерых.
Конец черной трости застыл у основания треугольника. Волжин недоверчиво поднял глаза.
Иван Александрович тотчас и заспорил с собой, что одной выгоды мало и для хозяйственной деятельности, тем более для самого человека, поскольку светлые-то начала требуют своего, в то же время догадываясь по выражению глаз, что несчастный владелец душ и земли поохает, посетует на неодолимые обстоятельства жизни, а кончит все-таки тем, что, вопреки всем своим выгодам, здесь, за границей, свои последние средства проест, без пользы для себя, в убыток именью, в убыток стране, однако все-таки ухватился за минуту внимания, на что-то надеясь, и с силой, звучно сказал, как редко когда говорил:
– Жизнь мудра, вы ей не мешайте, а она свою колею непременно найдет. Идите с ней в ногу, делайте, чего она хочет, а не против неё.
Волжин воскликнул, как будто даже испуганно:
– А как не найдет?
Ему смешон был этот испуг. По его наблюдениям выходило, что слишком многие страшатся этого вечного, глубинного, неторопливого движения жизни, не зависимого от нашей воли, от наших личных желаний, а всё пыжатся как-то поправить и направить её, затрачивая массу усилий ума, и колючая острота уже зазмеилась в углах его рта, но он отчего-то не дал ей ходу и добродушно сказал:
– Ну, миллион-то лет находила, без нас.
Волжин улыбнулся несмело, подумал, неподвижно глядя перед собой, словно бы проникая в свойства начертанного им же самим треугольника, и вдруг размашисто пронзил своё творение тростью.
Адмирал, сдвинув шляпу, вздохнул тяжело:
– Не верится что-то, чтобы жизнь сама, без нашего ума, без наших усилий, отыщет верную колею.
Он улыбнулся доброжелательно, мягко:
– Больше веры нам нужно терпение. Следить за ней надобно. Ждать, куда именно она повернет. Тогда приложит наш ум и наши усилия.
Волжина подхватила с театральным восторгом:
– Это мои слова! Буквально, буквально – мои! Я твержу и твержу: терпение – наилучшая из добродетелей! Если денег нет, деньги можно занять! Волноваться-то из чего?
Он и ей улыбнулся почти без иронии:
– Надеюсь, терпите вы не так часто?
Она захохотала, загадочно поглядывая на мужа:
– О, нет!
Волжин, отведя глаза в сторону, извлек папиросницу и безжизненно предложил:
– Угоститься извольте.
Иван Александрович изволил принять регалию высшего сорта, дос амигос, на островах такие вручную свертывают рабы.
Волжин, не снимая перчаток, выбрал такую же.
Регалия была крепкой, с ароматом терпким, но тонким и нежным. Иван Александрович этот сорт не позволял себе никогда, ему и шестирублевые сигары представлялись подчас дорогими. Он тут же вновь подивился себе: ещё сутки назад он не оставил бы подобного расточительства без язвительной шутки, а тут вдруг произнес, с удовольствием выпуская мягкий дым из ноздрей:
– Пятнадцать за ящик?
Вертя в пальцах смуглое тело сигары, забыв её раскурить, Волжин без выражения, безлично поправил его:
– Двадцать пять.
Он все-таки не смог удержаться, вероятно, задетый безразличием тона, и похвалил, прищурив глаза:
– Ну, я вижу, в этом деле вы прекрасный знаток.
Волжин поглядел на него, вскинув голову, и поблагодарил с неожиданной теплотой:
– Благодарю вас, спасибо, Иван Александрович. С вами как-то надежно… вы твердый какой-то… спокойный…
Он улыбнулся, почти равнодушно выслушав похвалу, и сказал:
– К сожалению, спокоен я не всегда.
Волжина так и застрекотала в ответ:
– Этого не может и быть, и в коем случае, что вы, я никогда не поверю! Вы несправедливы к себе! О, вы невозмутимы, как Бог!
Он пошутил:
– Толстоват я для Бога, вы не находите?
Она обворожительно улыбнулась:
– Вот, вы и шутите так.
Волжин позавидовал с грустью:
– Мне бы ваше спокойствие…
Он подхватил:
– А вы мужиков отпустите и покоритесь судьбе – духом воспрянете, спокойней не может и быть.
Волжин попробовал наконец закурить, точно он именно о сигаре напомнил ему, делая это неторопливо, ломая спички, неуверенно бормоча:
– Куда же я?
Он успокоил, и его голос действительно твердо звучал:
– У вас будет земля, с землей вам тоже хватит хлопот.
Волжин зажал новую спичку в кулак:
– Что мне делать с землей?
Он предложил:
– Ну, не землей, так займетесь другим.
Волжин развел руками и выронил и спичку и трость:
– Я всю жизнь повелевал мужикам, что сеять, когда убирать, и больше ничему не учился.
