Хрипловатый несильный искренний голос приласкал его одинокую душу. Он готов был растрогаться, размякнуть, благодарно поцеловать её крепкую руку, однако неожиданность напоминания о давнишнем, едва ли не устаревшем романе задела, насторожила его. Он не шутя заподозрил умело направленную насмешку и, не в состоянии дослушать её, перебил, и растерянность в его голосе смешалась с издевкой:
– Старо, старо, совершенно старо! Я привык, что женщины смеются надо мной беспрестанно, и прощаю им их насмешки ради их красоты. Они же, как дети, не ведают, что творят с нами, мужчинами, пытаясь заглянуть внутрь игрушки, которую им подарили, чтобы узнать, что и как в ней играет.
Она своего взгляда не отвела и твердо сказала:
– Я не смеюсь.
Он театральным жестом приложил руку чуть ниже сердца:
– Благодарю вас, однако на всякий случай прошу, пощадите хоть вы. Человек – такая игрушка, у которой кровь, воображение, нервы…
В знак согласия она чуть приметно кивнула ему головой.
Он закончил осекшимся, умоляющим голосом:
– … долго ли поломать.
Она повернулась к своей спутнице, опуская глаза, и ему показалось, что движения происходят у неё бессознательно. Румянец огнем полыхнул на щеке, обращенной к нему. Она её тронула тылом ладони, точно пыталась стереть. Её голос раздался негромко, с мягким укором:
– Я сказала, что думала.
Он вновь приложил руку к сердцу:
– Благодарю вас… но лучше… не надо.
Она сделала вид, что послушно приседает в ответ.
И он, неожиданно для себя, предложил ей свою руку с ужимкой галантного кавалера, у которого, кроме исполнения этой светской обязанности, нет ничего на уме.
Волжина тотчас ухватилась за мужа, точно он от неё убегал, а она не отпускала его, и громко застрекотала о несравненных вернисажах Парижа, которые вам, именно вам, Жеан Александрович, непременно следует посетить. Волжин переваливался, по обыкновению тяжко вздыхал и крутил головой, непрерывно и, как было видно, бесплодно размышляя, как видно, о неведомых, скрытых туманами судьбах страны.
Идя рядом с Александрой Михайловной, не говоря ни о чем, не слушая стрекотания Волжиной, Иван Александрович понемногу оттаивал. Страх, что она посмеялась над ним, теперь выглядел постыдным, нелепым, и становилось неловко за этот бессмысленный страх, вырвавшийся из каких-то тайных глубин, особенно за глупейшую свою театральность. Он хотел извиниться, но так, чтобы никто другой не заметил его извинений.
По этой причине его внимание ещё обострилось. На Александру Михайловну он почти не глядел, только слушал, ощущал, сопоставлял впечатления.
Её рука лежала спокойно. Голос, жест и лицо выражали именно то, о чем говорила она. Ни кокетства, ни скрытого желания нравиться, тем более коварного умысла голову закружить как будто не слышалось в ней. По всему можно был судить, что ей хотелось, чтобы он принимал её так, как она есть, редчайшее желание в женщине. Его почитал он признаком силы, устойчивости, уверенности в себе.
Ему нравились такие характеры. Встреча с ней уже представлялась приятной. Перемена в его настроении приключилась внезапно. В его поведении, как ни странно, тотчас явилась застенчивость, но, что ещё было странней, именно застенчивость делала женщину понятней и ближе. Он не находил недостатков в её воспитании. Её походка была ровной и плавной, разве чуть замедленной, косоватой. Светло-синее платье явным образом подбиралось к глазам и вполне отвечало зрелому возрасту, однако тон его был слегка приглушен, как будто в расчете на долгую носку. Золотой медальон висел на очень тонкой цепочке. По-французски она говорила свободно. По-русски произнесла:
– Что ж Париж… одна маята…
Обручальное кольцо её было широким, глаза были грустны, крупное тело пылало нерастраченным жаром, жаждой ласки, любви.
Что-то простонародное, русское приметил он в ней, что-то очень здоровое и очень родное.
Волжин тем временем сетовал монотонно:
– Хотят нового, да знать не знают, каким новое должно стать, когда вступит в жизнь, лишь бы было ново.
Волжина, не слушая ворчания мужа, умоляла о чем-то:
– Жеан Александрович…
Александра Михайловна непринужденно молчала, чуть подавшись всем телом вперед.
Ему чудилась в её спокойном молчании сосредоточенность, осторожность умной одинокой порядочной женщины. Её присутствие успокаивало его. Он вскоре подумал, что в последнее время начал сдавать и поневоле преувеличивал тяжесть труда. Вероятней всего, его нынешний труд был как труд, от него всегда устают. Стало быть, с ним справиться можно и должно. В конце концов, с любой работой он справлялся всегда.
Он не заметил, размышляя об этом, как настало время расстаться. Он откланялся с тем оттенком живости и внимания, по которым женщины безошибочно узнают, что они интересны мужчине. Александра Михайловна ответила внимательным, ровным, приветливым взглядом.
Продолжая ощущать её рядом с собой, он в полном одиночестве прошелся по темной аллее. Невидимые деревья с таинственным молчанием обступали его. Усталость его проходила, приятней стало о чем-то неопределенном мечтать, и он, возвратившись к себе, ещё долго сидел перед открытым окном.
