Вяло думалось об Илье и о Штольце. Они представлялись двумя половинами одного человека. Сами по себе половины были глупы и смешны, но человек бы из них получился отменный, если бы половины слились, соединились в одно.
А женщина… никуда не ведет… Женщина выбирает… и… судит мужчину… Иван Сергеевич дает идеалы… а в сущности, в женщине пустота… Одного бросает, бросает другого… мечется, ищет, кто наполнит её пустоту… тогда как мужчина сам вырабатывает свое содержание… только у многих мужчин мужества, сил не хватает… идти…
Мысли тлели и таяли, не могли разгореться, как сырые дрова. Что-то неповоротливое, тупое глушило их, затемняя, заслоняя собой от него, а хотелось разгрести, расчистить, что-то там повернуть, чтобы в голове установилась та хрустальная ясность, в которой, недавно совсем, кажется, два дня назад, решения принимались молниеносно, сами собой.
Иван Александрович затягивался чаще и глубже, точно надеясь табачным дымом помочь голове, но в папироснице сигара оставалась дешевая, скверная, грубая, так что нисколько не успокаивала, а только ещё больше раздражала его.
Захотелось выпить вина, послушать легкой, игривой, щебечущей музыки и никуда-никуда не спешить.
Тут к нему подсел размашисто Волжин, угрожая столкнуть со скамьи, помолчал, отрешенно глядя перед собой, и внезапно, передразнивая кого-то, заговорил:
– «Свобода! Свобода!»
Иван Александрович скосил вяло глаза, пожевал сигару, передвинул её в другой угол рта и не сказал ничего.
Заложив ногу на ногу, Волжин раздраженно спросил, точно его собеседник был перед ним виноват:
– А какой она будет, ваша свобода?
Ну, положим, какой будет свобода он тоже не знал, оттого и ответил брюзгливо, лишь бы ответить, встать и скорее уйти:
– Получить бы её, а там поглядим. Волжин забубнил, поглаживая жувеневскую перчатку, плотно сидевшую на короткой, пухлой руке:
– Дайте свободу – никто не станет работать. Принуждение – необходимость, ничего другого не выдумала история. Стало быть, новое принуждение лучше старого не окажется, вот что я вам доложу. Так из чего же огород городить? Из чего смущать да пугать добрых людей?
Иван Александрович отчего-то не встал, не ушел. Причитания Волжина вызывали мутное отвращение, отвращение разжигало колючую злость, злость разгоняла апатию, как стаю собак, и он для чего-то ответил, но ответил сдержанно, словно бы вяло:
– Свобода окажется и хуже, и лучше бесправия. Всё, что ново, живет в нас самих, то есть в людях живет, и не может оказаться ни хуже, ни лучше людей.
Волжин держал на коленях громадный букет, который Иван Александрович заметил только теперь, наконец взглянув на него, и разглагольствовал, мрачно согнувшись над ним, точно арка моста:
– Позвольте с вами не согласиться: мы лучше тех, кто дерзает нас заменить.
Он искоса поглядел на чрезмерных размеров букет, на поникшего владельца душ и земли, ощущая, что глупейшая тема с гаданьем о будущем оказывалась чем-то интересной, может быть, полезной ему, и, не понимая своего интереса, не выказывая его, раздумчиво возразил:
– Может быть, вы и правы, однако же мы, люди нашего поколения, – просто мечтатели. Мы тоскуем по идеалу и ни на что не способны в действительной жизни. Наше время проходит, проходит бесследно. Рождается деятель, русский работник, согласитесь, слишком редкая личность у нас. Он груб, потому что дело есть дело, а во всяком деле, правду сказать…
Он запнулся и вдруг поспешно поправил себя:
– … почти в любом деле… есть своя грязь.
И быстро спросил у себя, отчего он втиснул это «почти». И тотчас уразумел, что имелось в виду, однако некогда было додумывать мысль до конца, он продолжал горячась:
– Он не сентиментален, работник, потому что цель его – выгода. Желание выгоды освобождает его от чувствительности, поскольку в основе успеха на поприще выгоды лежит хладнокровие, жесткость, расчет.
Волжин наконец разогнулся, поворотился боком к нему, умоляя заплаканными, как ему показалось, глазами, теребя бутон алой розы обтянутой перчаткой рукой, монотонно нанизывая длинную нить отрывистых слов:
– Лучше быть страдающим, мягким, сентиментальным, жить, как деды живали, не гонясь черт знает за чем, не мы завели, живем да живем, а нам говорят: «Не управились, пустите-ка нас, мы-то получше, чем вы», и нас в отбросы, в отбросы целое поколение, из жизни долой, без мысли о человеке, без жалости, без стыда.
Странно, этот умоляющий взгляд доставлял ему удовольствие, в то же время возмущая его. Он не мирился со слабостью человека, но в эту минуту она помогала ему ощутить свою силу, поскольку со старым поколением мог быть отброшен и он, а он не роптал, не хватался за фалды уходящего прошлого, тревожное будущее не отгонял. Теперь он угадывал тайный смысл свой оговорки «почти», которая неожиданно сорвалась с языка, и в его голосе зазвучала ирония:
– Работник не смешает чувства с сентиментальностью, поиск здравых истин опрометчивым умничаньем не унизит. Он разумом измерит чувство и голову женщины не закружит нарумяненной ложью о том да о сем.
Волжин с сокрушенным видом обрывал лепестки:
