Он раздраженно отрезал, отворачиваясь, пряча глаза:
– Не буду я… не смогу…
Скрестив на широкой груди свои длинные толстые руки, Иван Сергеевич негодующе-мягко опровергал:
– Я понимаю: истинный художник может перо положить. То есть чем серьезней взглянет он на себя, тем это лучше, полезнее для него, и если взгляд этот, брошенный им на себя, до такой дойдет ясности, как приключилось с Николаем Васильевичем, так что уста ему сомкнет наконец, так умолкнуть – хорошая вещь, но вы-то! Не понимаю я вас.
Разговор начинал тяготить, раздражать, представляться пустым, всё сильней задевая давно изболевшее место в душе. Всё, всё было дальше известно, вплоть до изящного предложения: “Иван Александрович, пожалуйте департаментом управлять”, только что Тургенев, при его-то уме, способен изъясниться куда деликатней. Он затосковал и ответил почти безразлично:
– У меня нет в наличности ни дворянского, ни даже галочьего гнезда, ни доходов с журнала…
Лицо Ивана Сергеевича похудело, голос стал проникновенным и тихим:
– Это не причина… в таком деле… было время, когда я ножницами подрезал бахрому моих брюк…
он представил себя за такого рода занятием. Зрелище нищеты до того впечатлило его, что он приподнял ногу и оглядел свои крепкие брюки, откликаясь с насмешкой:
– Благодарю за совет, вот только рано ещё…
Иван Сергеевич посидел с отрешенным лицом, точно смутился или отыскивал совет практичней ножниц и бахромы, снял большую ногу с ноги, вскинул пенсне, точно тоже собирался придирчиво оглядеть его изящные брюки, поднялся, мигая и морщась, неловко спрятал пенсне в карман сюртука, подергал черный шнурок, потоптался на месте, пробормотал:
– Что же делать, другого-то нет… вам бы писать, а я лучше пойду… ночь на дворе…
Он вынес свечу в коридор и подал Тургеневу шубу.
Иван Сергеевич обхватил широкой мягкой ладонью его холодную руку и в последний раз попросил:
– Пишите, и надо печатать как можно скорей, время такое, ужасно это надобно всем…
Он качнул головой:
– О чем толковать…
Иван Сергеевич взял его за плечи неожиданно сильными пальцами, крепко сжал и сказал с ещё более неожиданной нежностью, как брату брат:
– А я буду всегда, везде повторять, как Мирабо про аббата Сийеса: “Молчание господина Гончарова – общественное бедствие!”
Приблизил его почти вплотную к себе и заключил ещё задушевней:
– И я убежден, что вы, несмотря на ваши цензорские труды, найдете возможность заняться и этим вашим, воистину общественным, делом. Я не могу и подумать, что мы в самом деле должны отказаться от Гончарова-писателя, это бред. Не могу я поверить, чтобы такие романы, уже готовые почти целиком в голове, которые просятся сами на свет, не появились, исчезнув для читателя навсегда. Это безумие, варварство. Я не могу примириться, чтобы ваши размышления о смысле жизни, о смысле нашего бытия, о добродетелях, исходящих из светлого начала души, остались никому неизвестными. Это в самом деле было бы общественным бедствием, бедствием прискорбным, невосполнимым. Клянусь вам: писать – ваша обязанность, долг ваш.
Он так и думал, что кончится приглашением департаментом управлять, уж так ему, видно, определила судьба. У Тургенева приглашение выглядит, разумеется, деликатно и очень уж высоко, даже почтенно, почетно, а поглядеть, а подумать, всё равно одни пустые слова, и эти слова решительно ничего не меняют. Он сказал равнодушно, высоко поднимая свечу, глядя Тургеневу прямо в глаза:
– Не позабудьте, Тургенев, написать князю Вяземскому о вашей прелестной “Муму”, он не сумеет вам отказать.
Иван Сергеевич, в меховой шапке, надвинутой на глаза, с одним крупным носом и всклокоченной бородой, совсем похожий на деревенского мужика или на дворника, только рукой помахал:
– Этот лакей-энтузиаст… после ваших рассказов невозможно и думать о таких мелочах… тоже пример вам, смотрите…
Он поинтересовался из вежливости, не опуская свечи:
– Какой же пример, и именно мне?
Иван Сергеевич встряхнулся, и шапка почти накрыла суровые неприязненные глаза:
– Всем нам пример. Когда-нибудь и мы с вами переживем свое время, и хорошо бы тогда найти в себе мужество вовремя замолчать, Не каждому этот подвиг дается. Разве Николай Васильевич вот, однако и Николай Васильевич молча-то пожить не хотел. Иван Александрович, дорогой, торопитесь, вам надо, надо спешить!
Он улыбнулся скептически:
– В самом деле, поздно уже, обещаю, что тотчас ложусь, разумеется, неприятно проспать, корректуры с утра.
Он не расслышал, как хлопнула дверь, и вдруг обнаружил себя перед ней со свечой, в черном фраке, в ночной рубахе до пят.
Выходило, что в пылу взбудораженных, таких милых сердцу воспоминаний он проводил Тургенева ещё раз и пообещал тотчас ложиться в постель.
