Угадывая смятение в этой понурости, в нерешительных, вялых словах, то смятение, которое постоянно терзало его самого, он почувствовал, что в этот момент Тургенев был беззащитен, беспомощен перед ним. Такое положение изумляло, волновало его. Он торопливо искал хороших, честных слов ободрения, и эти живые слова уже подворачивались ему на язык, однако в душе его всё настойчивей поднималось желание одним разом и навсегда разделить их слишком тесно прилегавшие одно к другому владения. Непобедимая потребность поставить каждого на свое, точно и ясно определенное место теснило его. Он должен был показать и Тургеневу и, разумеется, себе самому, что он тоже мастер, пусть с такой неудачной, с такой трудной судьбой. Недавние опасения разом вылетели из его головы. Второй замысел, о котором он едва заикнулся и тотчас поспешил утаить, развернулся перед ним грандиозно и глубоко, ошеломляя, восхищая, возвышая его. Таким замыслом он имел полное право гордиться, и слова ободрения до языка не дошли, провалившись куда-то, так что он тотчас о них позабыл. Он вскинул голову и заговорил о своем:
– Роман мой будет огромен, моя рама будет иной. Миниатюрой всего этого не охватить. Моей рамой я сделаю Волгу. С высоты обрыва мой герой увидит волжский простор, как я его видел в детские годы. Он всё позабудет и замрет неподвижно, в те задумчивые годы воззрясь, глядя, как по заволжским лугам они раскинулись бесконечным, бескрайним разливом. Обрыв сверху вниз порос запущенным садом. Его склоны покрыты диким кустарником. Сквозь кустарник вьется едва приметная, заброшенная тропа. Тропа приводит к полусгнившей беседке. Крыльцо от беседки уже отделилось, ступени рассохлись, просел пол, доски провалились и шевелятся под ногами. Крыша, поросшая мхом. Стол, покривившийся набок. Две скамейки, когда-то зеленого цвета. Оттуда-то, снизу, раздаются призывные выстрелы. Выстрелы, выстрелы, это надо особо заметить. От выстрелов станет прятаться и всё же уйдет на их мрачный призыв моя светлая, моя чистая героиня. Сильная. Страстная. Неукротимая. В той ветхой беседке она встретится с бунтарем, затем, следом за ним, поедет в Сибирь…
Иван Сергеевич, отбрасывая непокорные пряди рукой, шмыгнув большим львиным носом, недоверчиво переспросил:
– С бунтарем? Это – у вас?
Сложив на груди дрожащие от возбуждения руки, глядя сверху вниз на Тургенева, громада которого смутно вырисовывалась перед ним на диване, он с легкой усмешкой тоже спросил:
– А почему бы у меня не быть бунтарю?
Иван Сергеевич выпрямился, вытянул шею и во все глаза глядел на него, пытаясь, должно быть, определить, не шутит ли он, с сомнением выговаривая слова:
– Разве вы принимаете бунт?
Покачиваясь, то поднимаясь на носки, то опускаясь на пятки, он с задором спросил:
– А вы?
Добродушно улыбаясь, взглядывая весело, почесывая длинными пальцами аккуратную бороду, Иван Сергеевич охотно ответил:
– Я не могу не признавать то, что видел своими глазами. Революции неизбежны, как неизбежны в современных условиях кровавые подавления их.
Тогда и он разъяснил не без дипломатической тонкости, уже не раскачиваясь, отступая на шаг:
– Я тоже признаю неизбежное. Без борьбы невозможно обновление жизни, а борьба ведется борцами, и я не уважать борцов не могу, если они в своих действиях, даже самых решительных, исходят из реальных потребностей времени, но мне смешны, мне даже противны те из них, что пытаются переделать мир по красиво сочиненным рецептам, по вычитанным из книг умозрениям. Если бы задуманный мною герой как-нибудь тоже своротил на эту глухую дорожку, я не пощадил бы его, он бы получил по заслугам.
Иван Сергеевич, точно не обращая внимания или не замечая его обидных и обидчивых интонаций, понимающе согласился:
