– От чтения, от писания боже вас сохрани. Вилла на юг, цветы, музыка, женщины, танцы, верховая езда, беседа легкая, однако приятная.
– С удовольствием, доктор.
– Зиму в Париже, затем пароходом в Америку.
– Моя мечта.
– Отдохнете, сбросите вес, всё снимет рукой.
Откидываясь головой на подушку, измятую сном, он с сердечным чувством спросил:
– А вы, доктор, как вы?
Доктор высоко поднял редкие брови:
– Что я?
Он участливо перечислил:
– У вас тоже, я гляжу, вес, вам бы Мариенбад, Тироль, Париж, Ювесай.
Доктор деликатно отстранился рукой:
– Не зовите, голубчик, с наслаждением прокатился бы с вами, да не могу, никак не могу!
Удобно устраиваясь, с серьезным лицом, но с ленивой иронией он пояснил:
– Зачем же со мной? Я, знаете, как-нибудь прокачусь и один. Вы прокатитесь-ка сами. Поотдохните, посбросьте-ка вес, и тоже всё как рукой, а то, примечаю, у вас вот одышка, цвет лица нехорош, мешки под глазами, чего доброго, геморрой.
Доктор, глядя на него испытующим взглядом, беспомощно отбивался:
– Огромная практика, больных нынче тьма, на кого оставлять?
Он небрежным тоном настаивал:
– Всё вздор. Разъедутся на лето по дачам, и вы всё равно прекратите на это время визиты. Останутся двое-трое тяжелых, передадите кому-нибудь, помрут и без вас, да и с богом в Мариенбад.
Доктор доверительно повторил:
– Поверьте, никак не могу!
Он улыбнулся, глядя колюче:
– Да вот и я, как на грех, не могу.
Доктор спросил недоверчиво:
– Вам-то что за помеха?
Тем же небрежным тоном он изъяснил:
– Больных, знаете, тьма. Говорят, вся литература больна. Литераторы, говорят, дураки, не ведают, что творят, повыжили из ума, не смыслят ни бэ, ни мэ, порют вздор, видят кругом какие-то недостатки, тогда как у нас-то всё лучше бы можно, да некуда, бредят, знаете, ахают да шалят. За ними, говорят, надобен строжайший надзор, школить их надобно, как сидорову козу, учить да лечить, вот и лечу-с.
Доктор взял шляпу, собираясь вставать, отмахиваясь сердито:
– Некогда с вами, голубчик, шутить.
Он плечами пожал:
– А я не шучу.
Доктор уже поднимался, опираясь на трость:
– В самом деле…
Он заспешил:
– В самом-то деле я ведь служу.
Стоя перед ним, невысокий и круглый, оглядывая с нетерпением модную шляпу, не прицепился ли какой-нибудь сор, доктор исполнил свой долг:
– Возьмите отпуск, ваше здоровье требует незамедлительных и эффективных мер, а здоровьем, голубчик, не шутят.
У него вырвалось наконец сокрушенно и искренно:
– Какие шутки! Ведь вы должны знать, кому у нас долгие дают отпуска!
Захватив пальцами обшлаг рукава, доктор потер поле шляпы, отвечая ворчливо:
– И знать не хочу, мой долг известить вас, что вы должны переменить образ жизни, род занятий, место жительства, воздух, климат – всё, решительно всё – на полгода.
Он поблагодарил почти грубо:
– Покорно благодарю.
Доктор с интересом взглянул на него и вдруг предложил:
– Дайте-ка я вас осмотрю.
Бросив шляпу, рассовав куда попало трость и портфель, доктор нагнулся над ним, долго вертел его в разные стороны, слушал голую грудь то справа, то слева, стучал по жирной спине, мял довольно твердый живот, щупал запястье в поисках пульса, глядел на язык и перечислял открытые им как серьезные, так и небольшие недуги. Затем помолчал, устало повертел в руке ненужную трубку и с невозмутимостью стоика заключил:
– Поверьте, Иван Александрыч, ещё два года подобного образа жизни, ещё два года сиденья, писанья, труда по ночам, и вы помрете ударом.
Прикрываясь одеялом до подбородка, он вяло пробормотал:
– Что делать, я сам предчувствую это.
Доктор снова взял шляпу, отыскивая глазами трость и портфель:
– Меры надобно принимать, и меры решительные.
Он протянул руку ладонью вверх:
– Денег не изволите дать?
Доктор надел шляпу, сбил слегка набекрень и спокойно сказал:
– Денег не дам.
Он саркастически помахал:
– Прощайте, доктор, приезжайте-ка обедать во “Францию”.
Доктор невозмутимо ответил:
– Но вы получите отпуск.
Он засмеялся мелким смешком:
– Нет, доктор, не получу. Вы, к сожалению, не чудотворец.
Доктор отомкнул свой портфель, валявшийся в кресле, двумя пальцами вытянул форменную бумагу, присел к столу, откинул крышку прибора, взял в руку перо:
– Я выпишу вам такое свидетельство, что вас отпустят без промедления.
Он приподнялся:
– Уже одеваюсь.
Доктор расчеркнулся винтом, приподнял в знак прощания шляпу и выкатил в двери круглое тело, гремя по дороге каблуками и тростью.
Иван Александрович соскочил босиком и недоверчиво поднес бумагу к глазам.
Он пытался читать, однако не понимал ничего, различая одну кудрявую подпись:
«Др. Обломиевский».
Разобрав наконец, он зябко поежился и швырнул бумагу на стол. Думать об отпуске было бессмысленно: никто не отпустит его на полгода, чином не вышел, дурак, а ехать на месяц – одни дороги возьмут пять недель.
Он сделал утренний туалет.
Подумал и напился, со вкусом и медленно, чаю.
Походил, заложив руки назад, и взялся за дело.
Однако в то утро дело никак не давалось ему. Он читал, пропуская абзацы. Глухое раздражение одолевало его. Он со злостью твердил сам себе:
