Усмехаясь в душе, пряча презрение в полуопущенных веках, продолжая искоса разглядывать графскую ногу, он отчетливо проговорил заранее обдуманные слова:
– Я готов просить своих коллег принять на себя мои обязанности и по возвращении взять на себя дополнительные обязательства, дабы интересы государства и ничьи другие интересы не могли пострадать.
Поддержав больную ногу рукой, осторожно передвинув её, жалобно морщась, откинувшись поудобней, почесав жирную шею под орденом, граф недовольно сказал:
– Петров.
Человек в вицмундире высунул нос из-за кипы бумаг:
– Господин статский советник Гончаров имеет быть просвещеннейшим и полезнейшим деятелем цензурного комитета, в котором изволит состоять с девятнадцатого февраля 1856 года, соединяя в себе редкое умение согласовывать требования правительства с современными требованиями общества и, принося этим неоцененным в цензуре качеством пользу литературе, вместе с тем избавляет и министерство народного просвещения от пререкания и неприятностей, кои столь часто встречаются в делах цензурных. Кроме своих прямых обязанностей по государственной службу, изволит также и сам участвовать в отечественной литературе пером.
Пепельно мертвея лицом, глядя бесстыдными глазами в упор, развертывая салфетку, граф повелительно процедил:
– Ну, это лишнее. Служить так служить.
Согласно кивнув, человек в вицмундире с прежней бойкостью заключил:
– Издания господина статского советника Гончарова могут быть поручены господину цензору Фрейгангу.
Граф задумался, держа развернутую салфетку в руке.
Иван Александрович стоял перед ним неподвижно, с напускной сонливостью глядя перед собой, не пропуская ни одного движения графа. Ему становилось то жутко, то совестно. Он искренне, убежденно повторял про себя, что ему смерть не страшна, что смерть всё равно когда-нибудь не минуте его, но никак не хотелось свернуться через два года, отмеренных опытным доктором, в сорок семь лет. В душе закипала злая обида. Было непостижимо, что сама его жизнь зависела от прихоти этого сытого, чуть не дикого человека. С этакой глупостью он не мог примириться. Непоколебимый сторонник цивилизации и прогресса, ни разу в жизни не ударивший никого, он жалел о канувших в вечность благороднейших рыцарских временах, когда противнику свою правоту доказывали в боевом поединке, с копьем, мечом и щитом. В тех поединках была своя справедливость. Оружие было у каждого, это обстоятельство делало противников равными. Цивилизация на место грубой физической силы пробует выдвинуть разум, однако же в поединок ума разумно вступать только с умным, интеллект бессилен против физической силы, против вооруженной руки, бессилен во все времена. В цивилизованном обществе умному человеку приходится полагаться больше на случай, чем на просвещенность и тонкость ума, и, таким образом, все преимущества переходят к физической силе, к общественному положению, к власти лица над лицом.
Сложив влажный рот пятаком, граф медленно поднял салфетку.
Он прикидывал, что бы эти жесты могли означать для него.
Граф тронул грязные губы, тронул как будто рассеянно, должно быть, ещё не решив, какая высокая резолюция более соответствует видам государства и общества. Вот сильным движением скомкал салфетку – видимо, мысль наконец доползла. Вот уронил её небрежно на стол – вероятно, решил отказать, однако в самой этой небрежности проскользнула какая-то вольность, может быть, широта на всё щедрой натуры, и бесстыдный блеск в заискрившихся желтых глазах словно бы сделался мягче – возможно, решение все-таки будет благоприятным.
Пальцы рук, опущенных строго по швам, невольно сильнее притиснулись к окаменевшему телу, и взгляд совершенно потух, лишь бы нечаянно не вспугнуть и всё не испортить таким пустяком, ибо начальники страсть как чувствительны к взглядам своих подчиненных.
Голос графа бесцветно упал:
– Хорошо…
Ему не удавалось понять, относилось ли это доброе слово к его позарез необходимому отпуску или к обильному завтраку, которым насытился граф. Не смелось надеяться, он знал, как легко бывает спугнуть преждевременной радостью норовистую даму-судьбу, и, как все обреченные, невольно лукавя, плутуя с собой, он уверял торопливо себя, что одобрение, выраженное в этом круглом раскатистом слове, никакого отношения не имеет к нему, уже втайне надеясь, однако делая вид, что ничего неизвестно ещё, сердясь на эти трусоватые оговорки, цепляясь за них, повторяя их снова и снова, со жгучим стыдом признавая свое зависимое ничтожество, каменея лицом.
Неопределенно уставясь на угол стола, куда отставил опустошенную желтую чашку, которую Захарыч не решался принять, граф для верности вытер сладкие губы прямо рукой и строго позвал:
– Петров, запиши!
Человек в вицмундире зыркнул глазами и с готовностью поднял перо.
Захарыч наконец принял желтую чашку, украшенную потеками кофе, и крадучись поковылял к боковым, не плотно прикрытым дверям.
