У Ивана Александровича защемило в низу живота. Он ощутил, как тягучая боль муторно, медленно поднимается вверх. Сердце застучало быстрее. Он чуть передвинул глаза и сосредоточенно глядел на Захарыча.
Захарыч стоял неподвижно.
У него шею свело от напряженности ожидания.
Захарыч дернул обстриженной головой снизу вверх, ковырнул большим пальцем за лопушистым оттопыренным ухом и обернулся к просителям. Удовольствие светилось на его простом солдатском лице.
Это сияющее лицо без запинки всё сказало ему. Сердце стучало всё чаще. Беспокойно задергалось веко. Руки похолодели.
Захарыч обдернул линялый передник, переступил, перенося тяжесть костистого тела на здоровую правую ногу, и произнес раздельно и громко:
– Так что, господа, не советую-с, нонче их высокое превосходительство неприступны-с.
Дождавшись испуга на вытянутых лицах просителей, Захарыч прибавил с лукавым прищуром:
– Впрочем, кому угодно-с, могу доложить-с.
Мешкотно поднявшись, сделавшись ростом пониже, с сутулыми спинами, бесшумно ступая, просители в мрачном молчании двинулись к выходу. Первым последовал, опав эполетами, генерал, за генералом потянулись другие, и зал через миг помертвел, как пустыня.
Иван Александрович один остался сидеть, молча глядя перед собой, полуприкрыв сонливо глаза, держа застывшие руки на неподвижных коленях, точно дремал, не расслышав предупреждения.
Захарыч сделал к нему ковыляющий шаг, гулко стуча каблуком:
– Вы-с?
Он с апатией согласился:
– Да-с.
Захарыч с любопытством пригнулся:
– Как изволите прозываться?
Он назвался раздельно:
– Статский советник Иван Александрович Гончаров.
Захарыч усмехнулся открыто и, качая неодобрительно головой, бормоча себе под нос, как Федор, заковылял доложить.
Иван Александрович ждал.
Восхождение Мусина-Пушкина не внушало надежд.
Граф, как говорилось, имел домашнее воспитание и более нигде ничему не учился, однако умело пользовался надежными связями, и его учебным округом назначили в Казань. В Казани граф сумел понравиться государю. Дело, передавали, было пустое. Университет испуганно готовился к встрече монарха. В сборе назначили архиерейскую службу. Пришлось наскоро кое-что подновить, чтобы осталось благоприятное впечатление от состояния учебных заведений Казани. Соборную решетку, впопыхах или для пущего шику, густо окрасили в желтый цвет какого-то уж очень ядовитого свойства. Государь же взглянул на неё красивым выпуклым глазом, отворотил холодное волевое лицо и бросил стоявшему на страже Мусину-Пушкину:
– Пестро.
Наутро она была черной.
Расторопность понравилась, и за образцовое состояние учебных заведений Казанского учебного округа раболепного графа перевели в Петербург. В Петербурге граф тотчас постиг свою несокрушимую важность и распоряжался, как позволяло домашнее воспитание. В стенах университета являлся генералом-рубакой, зычно гремя наставления профессорам и студентам, профессорам, разумеется, прежде всего. По цензуре запрещал даже куплеты из пошлого водевиля «По Гороховой я шел, а гороху не нашел», усматривая в глупых стишках наклонность к возмутительной пропаганде и бунту, поскольку у нас всё везде должно быть. Непокорных учителей в глаза величал дураками, шутами и сволочью. Служащих гонял в канцелярии, грозя кулаком. На дам, не угодивших ему, осатанело орал:
– Пошла-а-а во-о-он!
За такие манеры Мусина-Пушкина прозвали казанским ханом.
К этому-то казанскому хану надо было войти и выиграть отпуск.
Зал показался огромным. Он одиноко сидел у стены. Во все стороны простиралось пустое пространство. Он и представить не мог, как одолеет это пространство, как вступит, каким образом поведет немыслимую игру.
Захарыч высунул нос:
– Извольте-с взойтить.
Иван Александрович встал и вошел и поклонился ровно настолько, насколько позволяли достоинство и устав.
Поперек простирался письменный стол. На столе вперемешку громоздились бумаги, газеты и безделушки. На расчищенном кое-как месте дымилась большая фарфоровая желтая чашка. Кофе разбавлен был сливками. На желтом фарфоровом блюдце горой громоздились бисквиты. За столом развалился толстяк в шелковом расшитом широком зеленом татарском халате, с орденом на манишке, хватал бисквиты короткими пальцами, отламывал желтоватыми кривыми зубами большие куски, роняя повсюду белые крошки, жадно жевал и запивал большими глотками из чашки. На жирных пальцах сверкали огнями дорогие каменья. В ответ на поклон толстяк буркнул угрюмо, не прожевав:
– Слушаю!
Иван Александрович подался вперед, чуть согнувшись в спине, ровно настолько, насколько полагалось на такого рода служебных приемах, а глаза остались полуприкрыты, и голос был вял и немного тянул:
– Имею прошению об отпуске, ваше превосходительство.
Он знал, как неуместна эта растянутость речи, но ничего не мог поделать с собой, не мог себе изменить и ждал, обмирая, что это кончится скверно и вместо отпуска, чего доброго, его обругают канальей.
Граф уловил его вольность, поморщился, как морщился в таких случаях государь, и потребовал, боднув головой:
– Петров!
