В углу, среди бумаг и стопами сложенных папок, торчал человек в вицмундире, с большим гусиным пером, с тоскующим взглядом, с хохолком непокорных волос. По этой команде человек, вскинув голову, сильно дергая плоским испуганным ртом, отозвался покладистым тенором:
– Так точно-с! Прошение по форме-с! На гербовой бумаге-с! С приложением свидетельства! Подписано доктором медицины господином Обломиевским! Просят полгода!
Граф, медленно двигая влажными, вишневого цвета губами с прилипшими белыми крошками, проглотил наконец, опустошил чашку длинным глотком и коротко приказал, не глядя в ту сторону, протягивая её:
– Захарыч, ещё! Согласно предписанию министерства народного просвещения вашему чину следует месяц.
Стоя неподвижно с опущенными вдоль тела руками, он возразил, продолжая тянуть, удивляясь, что смеет дразнить казанского хана даже в такую минуту, вопросительно разглядывая шашки паркета:
– Ваше превосходительство, в некоторых случаях, согласно этому предписанию, может быть прибавлено ещё три. Состояние моего здоровья требует длительного лечения за границей.
Граф в первый раз взглянул на него, но взглянул исподлобья, крепкими пальцами разламывая новый бисквит, бросая в рот большие куски. Глаза были желтыми и глядели презрительно. Сиплый баритон, сдержанный сладким бисквитом, поднялся и прогремел:
– Кругом ложь! Всюду обман! Никому доверять!
Граф судорожно глотнул, отдышался и громыхнул во всю ширь:
– Вы, вы осмеливаетесь жаловаться на ваше здоровье, а смотрите молодцом, добро бы во фрунт!
Он перебил, не меняя холодно-безразличного тона:
– Однако, ваше превосходительство…
Граф, отваливаясь ещё больше назад, устремляя желтыми глазами вперед, негодующе восклицал, не слушая, не желая слушать его:
– Я, я один пекусь о благе отечества! Петров!
Человек в вицмундире дернулся дважды:
– Так точно!
Граф возглашал, враждебно насупясь:
– Отечество в опасности! Отечество гибнет у меня на глазах! У молокососов запретные книги! Профессоры сеют крамолу, осмеливаясь отступать от предначертанных свыше программ! Литература…
Граф задохнулся на миг, затем начал рычать:
– Литература позволяет себе иметь мнение! Дай волю, она поднимет мятеж! Цензура обязана быть беспощадной! Петров!
Человек в вицмундире отозвался с готовностью ко всему:
– Обязана, ваше превосходительство!
Граф продолжал с укоризной, почти с отчаянием, вдруг зазвучавшим в надтреснутом голосе:
– А вы! Вы симулируете болезнь, когда необходимо сражаться! Я вам не позволю! Я не по-о-озволю-ю-ю, милостивый государь, не-е-ет! Петров!
Человек в вицмундире неожиданно подтвердил:
– Это болезнь!
Обескураженный слаженным канцелярским дуэтом, как вся эта нелепость ни была привычна ему, он решил, что всё провалилось. Пусть так. Он бы откланялся и ушел, однако бешеный граф ещё не изволил его отпустить. Ему оставалось рискнуть, а заодно и потешить себя. Сдерживая негодование, проклиная себя, что не послушал Захарыча-мудреца, с застывшим лицом, он сказал, иронически разделяя слова:
– Я готов, конечно, остаться… из любви к литературе… да доктор… ехать велит.
Граф, с острой болью в потемневших глазах, закусив губы, помогая руками, поставил правую ногу на низенькую скамейку с бархатным верхом и устало позвал:
– Петров.
Человек в вицмундире в тот же миг заспешил тенорком, выказывая всем своим согбенным видом покорность, усердно захлебываясь, однако верно и четко выговаривая слова:
– В свидетельстве писано, ваше превосходительство, что состояние здоровья господина статского советника Гончарова внушает самые серьезные опасения!
Прихрамывая, вихляя всем своим телом, радостно улыбаясь, Захарыч поставил перед графом новую чашку.
Граф со значением произнес:
– Хм.
Человек в вицмундире поправился:
– Даже весьма серьезные опасения, как удостоверено доктором Обломиевским в его форменном отношении!
Граф с размаху хватил непомерный глоток, обжегся, раскашлялся, брызжа во все стороны черными каплями, и замотал головой.
Захарыч, испуганно подскочил, постучал хозяина по спине коричневой жесткой ладонью.
Человек в вицмундире скрылся за кипой бумаг.
Иван Александрович стоял посреди кабинета. Отпуск его, разумеется, провалился. Он понимал, что ему могло бы помочь подхалимство, однако подхалимством он не умел себе помогать. В голове бродили странные мысли. Он гадал, какой сорт кофе предпочитает казанский хан и от кого получает бисквиты. Он разглядывал ханскую ногу, обмотанную синей фланелью, чутко стоявшую на скамейке, как будто отдельно от графа. На ноге была желтая расшитая татарская туфля, должно быть, наследье Казани. Пытаясь разглядеть замысловатый восточный узор, он прилежно соображал, плебейским ревматизмом изволит страдать недавно возведенный в достоинство граф или уже снедаем аристократическим недугом подагры.
Граф прокашлялся, отдышался и горько сказал:
– Я тоже болен… и всё же… остаюсь на посту.
Он отпарировал хладнокровно:
– Доктор через два года пророчит удар.
Граф посоветовал, дожевывая последний бисквит, ополаскивая рот остатками кофе:
– Соблюдайте диэту.
