Не спешить и успеть, даже в рассветах.Полюбить, умереть. Такое длинное лето.Я поставила точку. Ты самый лучший.Я закончила. Без тебя невозможно скучно.Есенин повесился в Англетере. Драма.Мне грустно от этого очень, мама.Одна. Уроки. Не сдан экзамен. Химия.Его глаза не мои. История непоправимая.Зачем мне химия, если не совпадает?Ромашки оборваны. А ведь он все знает.Он просто мимо. И нас уже не спасут.Есенин повесился. А остальные живут.Я выросту, мама. И буду странной.В чужих глазах как осколок острый.Застывшая девочка, вечная драма,Которая делает сложным простое.Есенин повесился. Верю в причины.Сама бы рядом. Но дела не окончены.Проходят мимо подруги, мужчины.Соедините с Есениным, это срочно.Уроки. Химия. Борщ. Бесконечность.Я параллельность сама придумала.Есенин повесился. Я гадаю на свечках.Полуприкольная. Полубезумная.Есенин. Смерть. Объяснять так длинно.Болезнь проклятая разыгралась.Ищу веревку. И к ней причины.И исключаю любовь и жалость.Я вечно мимо. Сама все придумала —Любовь безумную и глаза голубые.Я очень надеялась, думала, самая умная.Есенин умер. И я через запятые.Я так надеялась. Химия с геометрией.Шестнадцать лет. У меня есть ты.Есенин повесился. Отчаяние до смерти.И я. Глаза. Любовь моя. И мечты.* * *огда я закрываю глаза, я оказываюсь далеко от того места, в котором нахожусь сейчас. Среди велюровых американских кресел и штор с голубыми кораллами. Я стараюсь дышать спокойно и ровно, дабы не спугнуть свое внутренне путешествие. Я переношусь туда, куда не продают горящие туры и билеты по специальным ценам. Туда, куда нет дороги, и проще добраться на полюс к пингвинам, через Чили и сто пятьдесят пересадок. Я оставляю свои взрослые американские горки и путешествую налегке.
Я покидаю Швабинг, сытый и благополучный, весь в цветном Югентстиле, со множеством странных магазинчиков, торгующим барахлом и немодными вещами, с сотней странных кафе, в массе своей безликих, как и весь немецкий дизайн… Люблю гулять по этому району, но, закрывая глаза, оказываюсь на Патриарших. Еще до всего, еще до того, как нам всем пришлось эмигрировать в новую реальность.
Туда, в розовый кирпичный дом и коммуналку, в которой ванна на львиных лапах, черный телефон на стене в коридоре, и двое странных соседей, он футболист (комната с окном во двор) она поклонница Аллы Пугачевой (огромная комната в два окна)
Квартира была достаточно интеллигентной, без висящих по стенам тазов и ржавых велосипедов. Три плиты на кухне, наша вечно залита сбежавшим из турки кофе, три холодильника, три стола. Холодильник футболиста заполнен импортным пивом, поклонница Пугачевой варит супы, а в нашем всегда есть трехлитровая банка с томатным соком, черная икра, вонючий сыр Рокфор (где только мама его покупала?) и непременный черный хлеб. Белого в доме не держали, мама была стройной и тонконогой.
Жили дружно, кофе с сигареткой – неотъемлемая часть быта, шепот и слезы на кухне, летом арбузы огромные, за которыми ходил футболист к знакомому продавцу овощного на малой Бронной, виноград Изабелла, мелкий и черный, первые весенние огурцы, такие, что пахли на всю квартиру.
Когда я закрываю глаза, я переношусь туда. В бассейн Москва, зимний, морозный, окутанный паром от теплой воды, и в метре невозможно разглядеть, кто плывет с тобой рядом. Запах хлорки и непременные резиновые шапочки, без них нельзя. У модниц в розах, у женщин попроще гладкие.
