– Передумали? – Рука со шприцем замерла в воздухе, в голосе «робота» появились живые, человеческие нотки. – Вы что, издеваетесь надо мной?
– Нет, не издеваюсь, прошу вас, развяжите меня, я чуть не допустила страшную ошибку, я не хочу, моя мама… Я не выношу ее слез, она тяжело больна, и я должна… Нет, я не могу этого сделать.
– Развяжите, – сказал анестезиолог медсестре, убирая шприц и стягивая с себя перчатки. – Что ж вы делаете, уважаемая? У вас что, другого места все обдумать не нашлось? Столько времени у меня отняли… Между прочим, в коридоре женщины своей очереди ждут.
– Спасибо вам огромное. – Рита, одернула на себе сорочку. Обеими руками она обняла свой живот, словно защищала его от покушения на жизнь. – И простите, пожалуйста, что так вышло. Разве в вашей практике не было случаев, чтобы женщина передумала на самом последнем этапе? – обратилась она с вопросом к доктору.
– Были, конечно, – согласился он, внимательно глядя на Риту. – Правда, очень редко. Я бы сказал, один случай на миллион.
Рита выпала в коридор в состоянии полной прострации. Ей навстречу подняли глаза две уставшие немолодые женщины и еще одна – совсем девчонка. Почему-то сразу вспомнилась Вика[1], на душе потеплело.
– Передумали, да? – полюбопытствовала одна из женщин, хотя это было очевидно и без слов. – Смотрите, как бы каяться потом не пришлось. Первое решение – оно обычно самое верное.
– Вот-вот, – подхватила другая. – Эка невидаль – операция. Высморкалась – и снова-здорово. Правда, для этого надо стабильную психику иметь. Неженки с грузом вины не справляются.
Рита, не обращая на них внимания, пристально поглядела на казавшуюся испуганной девушку.
– Если есть сомнения – лучше подумать еще раз, – мягко сказала она, не обращаясь ни к кому и одновременно ко всем. – И взвесить за и против. Ведь жить с этим грузом вины вам придется всю жизнь.
– Ты че тут агитируешь, без тебя не разберемся, что ли? – вскинулась первая женщина. – Да кто тебе дал право нас жизни учить? И без тебя уже ученые – чай, не в первый раз.
– Да это подставная утка, – «догадалась» вторая. – Из консультации прислали, чтобы к людям приставала. Отчетность не хотят портить, ясное дело, вот и стараются. Мне вот интересно, а если я не могу поднять этого ребенка? Если мне элементарно не на что?! И не с кем?! Вы, что ли, мне денег дадите на лужайку, добренькая вы наша?
Рита уже не слушала. Она смотрела в дальний конец коридора, который словно светился солнечным светом.
Запыхавшийся, всклокоченный Аркадий быстрым шагом шел к Рите. И через секунду уже сгреб ее в объятия.
– Я успел? – спросил он у Риты.
Она смотрела на него так, словно не могла налюбоваться, словно вокруг не было никого, кроме них двоих. Только сейчас она заметила, какой он бледный, будто обескровленный.
– Успел, – выдохнула она. – Он здесь, – она положила ладонь Аркадия на свой живот. – А теперь давай… присядем.
– Тебе нехорошо? Рита, Рита, что с тобой? Помогите, кто-нибудь, воды!
– Значит, все-таки грехи замаливаете. Я так и думала, – сказала Мила серьезно.
В ее голосе не было ни осуждения, ни жалости.
– Ну, допустим. – Серега отвел глаза от сцены, на которой дети нестройным хором выводили песню о дружбе. Даже невооруженным глазом были заметны проблемы ребят – для этого не нужно было быть дефектологом. – А вот вы сами, такая молодая, зачем вы здесь? Только не говорите, что здесь много платят.
– А мысли, что мне нравится работать с детьми, вы не допускаете? – Мила махнула рукой, и дети, смешно семеня, друг за другом покинули сцену, и их место заняли два мальчика-чтеца. – Возможно, вы скажете, что я сумасшедшая, но я верю, что большинству живущих здесь можно помочь. Им нужна семья, любящий их человек – хотя бы один! Но родителям, желающим усыновить ребенка, нужен розовощекий пухлый младенец, желательно без особых проблем со здоровьем, без физических отклонений, с сохранным интеллектом. Смешно сказать, но многие приходят в детский дом как на базар – выбрать кусок мяса. Диктуют нам «желаемые» параметры своего идеального ребенка: цвет глаз и кожи, пол, возраст, даже национальность. Они не понимают, что здесь не магазин, торгующий детьми. И не место для отпущения грехов, – довольно сердито закончила она эту пламенную речь.
Серега с удивлением покосился на девушку. Возразить ему было нечего, и вообще хотелось уже поскорее уйти отсюда и никогда не возвращаться. Реалии детского дома-интерната оказались безжалостными, и он ощущал некую досаду из-за того, что девушка сейчас, скорее всего, понимает его истинные мысли.
– Ну, столько профессий, где можно работать с детьми, – сказал он наконец, чтобы скрыть свое замешательство. В смысл стихов, читаемых со сцены, он особо не вслушивался – они вгоняли его в тоску. – Почему все-таки здесь? Ни за что не поверю, что эта работа может нравиться…
