Мама предлагала нам всем дружно съесть эти пряники, но я не смогла. Мне приходила мысль отдать их — я даже размещала пост у себя в соцсетях, чтобы найти посылке нового хозяина. Но и это сделать мне духу не хватило. В итоге я просто оставила их у себя. Пристроила на одной из полок — рядом с орденом «Самой обаятельной», сделанным из шоколада.
Чуть помолчав, я ответила:
— Это вроде как твоё.
Док повернулся ко мне и удивлённо спросил:
— В каком смысле?
Врать и юлить я смысла не видела. Поэтому, пожав плечами, ответила:
— Я заказывала их для тебя. Два года назад. Но не успела отдать — мы уже расстались. Однако, если хочешь — можешь забрать их сейчас. Правда, на твоём месте я бы есть их не стала. Если, конечно, тебе дороги зубы.
Мужчина перевёл взгляд на пряники, потом обратно на меня. Помолчал, после чего негромко произнёс:
— Я не знал.
— Чего именно? — поинтересовалась я с усмешкой, — Что я заказала для тебя сладкий подарок? Или что я готова ради тебя достать с неба звезду? Была готова, — поправила я саму себя, поняв, что меня унесло куда-то не туда.
— И ты хранила их всё это время?
— Мне было жалко потраченных денег, — отозвалась я, — Дело было вовсе не в тебе. Я…просто не смогла ничего с этим сделать.
Признание само сорвалось с моих губ, но главное я сумела удержать в себе. Что всё это — пряники, справки, фотографии — всё было связано с ним. И я долгое время отчаянно цеплялась за каждое напоминание о нас. Я была больна, и много дней, недель, месяцев, отказывалась принимать лекарства. А после всё это просто стало частью моей привычной жизни и перестало причинять боль, вызывать эмоции.
Но в тот вечер всё снова пошло не по плану. Видя его в своей квартире — мужчину, который стоял и разглядывал ту треклятую коробку, я чувствовала, как меня накрывало. Бесило то, что я не могла точно понять, что значил его взгляд, пугало то, что я узнавала тень эмоций, что плескалась в их глубине.
Это было похоже на то же наваждение, что накрыло меня в клубе. Я понимала, что это было чушью, но он так сильно напоминал мне того самого Мишу, которого я встретила — того, который смотрел на меня так, словно больше никого рядом не было. Это казалось настолько настоящим, что мне приходилось напоминать себе, какова была реальность. Я вынуждала себя возвращаться в неё, убеждая себя, что это было лишь игрой света и моего воображения. Не более.
Вот и тогда, в комнате, когда Миша повернулся ко мне, и я увидела в его взгляде знакомый блеск, лучшее, на что меня хватило — это сглотнуть и сказать:
— Пойду, заварю нам чай. Проявлю хоть немного гостеприимства.
Док не стал меня останавливать, и я скрылась на своей небольшой кухоньке. Поставив чайник на плиту, выудила из шкафчика пакетик зелёного с мятой для себя и классический чёрный — для Миши. Ему же досталась и самая большая чашка. Да, док был тем еще чаеманом. И это я тоже до сих пор помнила. У меня вообще была до обидного хорошая память. И всё происходящее слишком напоминало один из наших привычных вечеров, что мы проводили у меня, глядя сериалы и поглощая ужин. С той только разницей, что это было не так. И мне точно не стоило забывать об этом.
Я выключила газ и почти взялась рукой за чайник, как вдруг спиной почувствовала присутствие Миши, в опасной близости от меня. Спустя секунду его рука коснулась моей талии — и я ощутила, как по моему позвоночнику словно пронесся электрический разряд. Это было похоже на удар молнии, которая сначала прокатилась по всему телу, а после сосредоточилась в одном месте — там, где его пальцы касались меня. Я чувствовала их тепло, несмотря на то, что мою кожу скрывала футболка. Это никогда на самом деле не спасало. Стоило Мише коснуться меня — и всё, остальной мир словно переставал существовать.
Его пальцы чуть сжали моё тело, другой рукой он убрал мои волосы, и я ощутила на своей шее тёплое дыхание мужчины. Толпа мурашек поприветствовала меня, дружным строем появившись на коже, и кончики моих пальцев стало покалывать от острого желания ответить Павлову тем же и вцепиться в него.
Но я нашла в себе силы чуть отодвинуться и сказать:
— Не надо.
Простите, сказать? Нет, я пыталась, чтобы это звучало твёрдо, уверенно, желательно с вызовом или даже насмешкой. Ведь я была вся такая независимая, которая со всем справилась, победила свои постыдные позывы и просто жила дальше. На деле же мой голос подвёл меня и звук, который я издала, напоминал скорее мяуканье котёнка, выброшенного на улицу. Я не смогла убедить даже себя, что уж говорить про Мишу.
Который легко развернул меня к себе и, положив уже обе руки чуть выше моих бёдер, придвинул меня к себе. Его взгляд при этом был настолько шальной, что мне могло бы стать не по себе, не знай я его истинную причину. Но я была в курсе, что означал ТАКОЙ его взгляд, и — о Боги! — в тот момент я как никогда разделяла его.
