А ведь это он предложил Феликсу показать брату фокус со спичками. Огонь, успокаивающее воздействие низеньких остроконечных язычков пламени. Конечно, теперь он раскаивался в этом, но до того надеялся, что сын, зажигая спички, почувствует, как ему неуютно. В те дни, когда его одолевал страх, он часто общался с близкими с помощью таких кодов. Но, разумеется, никто и не пытался их дешифровать. Сегодня утром, пока он был еще в силах хоть как-то двигаться, он нарочно с этой целью немного обустроил кухню. Нельзя же постоянно страдать в одиночестве. Потому-то он и перевернул календарь, открыв не на том месяце. Выложил на стол несколько вилок, сцепившихся зубцами. А на полку к кулинарным книгам добавил несколько новых альбомов по искусству, которым делать там совершенно нечего, старый атлас автомобильных дорог и — сочтя ее потенциальное воздействие особенно сильным — биографию одного из пионеров кинематографа, Жоржа Мельеса, со знаменитым ликом Луны на обложке, в глаз которой вонзается ракета.[40]
«Пойду посмотрю телек», — заявил Феликс и встал. «Я потом помогу вам с уроками», — сказал Цвайгль, и это прозвучало куда менее укоризненно, чем он намеревался. Может быть, для того, чтобы страх ушел навсегда, достаточно изменить одну-единственную мелкую деталь внешности, например, сбрить усы или одну бровь, или, скажем, перестать стричь ноготь на одном-единственном пальце. Может быть, он просто неправильно воспринимает происходящее, не улавливает сочетание отдельных частей. До него донеслось, как сын пробормотал: «Мне не задано». Мальчик исчез за углом. Вскоре вслед за ним просеменил Майк, привлеченный тем древним магнетизмом, которым совершенно здоровый человек подчиняет себе более слабых и уязвимых. Феликс пошел в мать, эдакое существо без внутреннего часового механизма, вечно пребывающее в равновесии. Он неплохо играл в футбол, он мог часами крутиться как волчок. На уроках по немецкому он неизменно выбирал комиксы. Его душа напоминала какой-то ясный, прямой, как стрела, предмет, вроде приставной лестницы, прислоненной к фруктовому дереву.
Цвайгль поднялся, подошел к плите и поставил чайник. А вообще просил кто-нибудь чаю или нет? Он подумал о том, какую воду приходится пить. «Так я вознамерился заварить чай», — сказал он себе и попытался посмеяться над собственным напыщенно-повествовательным тоном. Потом он мысленно составил список вещей, которые могли хоть немного, на какие-то промилле, умерить страх: очень громкая музыка в стиле техно, старик, наигрывающий на цитре или постукивающий молоточками по струнам цимбал, напоминающая зайца мордочка кенгуру, массовые драки в фильмах с Бадом Спенсером и Теренсом Хиллом, боксерские поединки по телевизору, вид баклажанов или помидоров, округлые вещи вообще и вообще большинство фруктов… А еще люди, беседующие друг с другом на профессиональном жаргоне виноделов, винных критиков и сомелье, комиксовые стрипы Джорджа Херримана, потрескивание битком набитых книжных полок, приводящее на память скрип корабельных снастей, уютно пахнущая, сделанная из темного дерева, ручка старого фруктового ножа, суховатый, какой-то «деревянный» стук, который производят двое молодых горных козлов, сшибаясь рогами. Напротив, ужасны были стеклянные витрины с выставленными в них старыми-престарыми вещами, плюшевые мишки с «человеческим» выражением мордочки, куклы-пупсы, фотографии чужих детей в кругленьких рамочках, сталактитовые пещеры, темные рамы картин, люди, утверждающие, что владеют телепатией, такие слова, как «лейтмотив», «обсерватория», «антонов огонь» или «спорынья», бледное лицо Майкла Джексона с нереальной тенью щетины, сокрытая от глаз жизнь концертных роялей и кошачьих ушей, подрагивающий пузырек строительного уровня — их надлежало избегать во что бы то ни стало. Майк вернулся на кухню.
«Ты хорошо себя чувствуешь?» — спросил Цвайгль. Ему сделалось немного неловко оттого, что голос его прозвучал столь бархатисто-мягко и проникновенно. Как у диктора новостей, вынужденного демонстрировать хладнокровие во время ядерной катастрофы. «Да-да», — откликнулся Майк. В гостиной Феликс включил телевизор, оттуда доносились голоса. «Разумеется, — подумал Цвайгль, — в кухне он тоже не мог больше выдержать, слишком уж тут жутко». «Того и гляди появятся призраки», — сказал он себе. Ему представились человеческие лица, двигающиеся в этот миг в мире двух измерений на плоской поверхности экрана в гостиной. Их лбы, глаза. На ум ему пришло слово «родство». Несколько секунд он вынужден был дышать ртом, так как ему показалось, что через нос воздух будет выходить слишком быстро. Бывали случаи, когда у человека схлопывались легкие. Так значит, теперь еще и это. Он подавил желание во что бы то ни стало зажать нос пальцами. «Я тоже хочу смотреть телевизор», — сказал Майк. «Гм, да-да», — пробормотал Цвайгль и едва заметно покивал головой. — «Посиди со мной еще немножко, ладно? А потом я включу тебе лайвстрим. Мне что-то опять стало страшно, как раньше».
