В последующие годы, когда Феликсу или Майку случалось с плачем проснуться от ночного кошмара, он неизменно быстро вставал и шел к ним в детскую. Он ждал повторения того волнующего мига, что пережил тогда с Феликсом. Ребенку было страшно, а он сидел с ним, как с чашкой теплого чая, наслаждаясь единением, деятельным участием в его судьбе. Отныне он был не одинок. Наконец-то кто-то разделял его чувства. Думать так было ужасно, конечно, но вместе с тем приятно. Он имел право так думать, эта мысль вселяла в него умиротворение. И он ни на что не променял бы эти бесценные часы, когда сидел рядом с одним из сыновей, а тот смотрел на него с дрожащими губами или просто лежал в холодном поту, или, в безмолвной панике, неподвижно глядел в пространство. За занавесками прячутся монстры. Тогда он неизменно, как положено, утешал ребенка, это всего лишь сон, бояться нечего, может быть, включить на минутку свет? Так уже лучше? В этом он поднаторел, такое уж теперь было у него ремесло.
Однажды он обратил внимание, что ночные страхи стали мучить его сыновей реже и что сам он не испытывает от этого облечения, как следовало бы. Напротив, он был скорее разочарован. Позднее ему бросились в глаза и другие детали. Например, он часто подолгу расспрашивал Феликса, что происходило в таком-то и таком-то фильме ужасов. А еще он следил за языком тела, который был свойствен сыновьям, и сравнивал со своим собственным. А еще ему часто очень хотелось, чтобы Феликс попросил его поменять что-нибудь в квартире — скажем, перевесить картину или смазать дверные петли, потому что дверь противно скрипит. А однажды, когда у Майка в руках с громким хлопком, словно выстрелив, лопнул большой воздушный шар, который тот прижимал к себе, мальчик стал бояться лысых мужчин, и этот страх не покидал его довольно долго. Чем круглее лысая голова, тем испуганнее смотрел на нее Майк. Одновременно он стал бояться пуговиц. Но все эти страхи прошли, и Цвайгль остался в одиночестве.
За последний год он ни разу не ходил с ними в кино. И никогда не полетит с ними на самолете. Но, конечно, их присутствие его умиротворяло и успокаивало. Это же его мальчики. Будущее мира. Глядя, как они, спящие, лежат в своих постелях, он говорил себе, хорошо все-таки, что он не передал им по наследству свои панические атаки, непреодолимую склонность своей души неумолимо накреняться и опрокидываться килем вверх. Хотя в таком случае он на всю жизнь останется в одиночестве. Феликс и Майк никогда не спали уютно завернувшись в одеяло, напротив, во сне они казались странно напряженными и изготовившимися к бою, они обвивали ногами одеяло, словно собираясь бороться с ним или скакать на нем верхом, они причмокивали и что-то бормотали. И потели. В них прокручивались самые разные программы. Когда он менял постельное белье, его удивляли большие желтоватые пятна, проступившие на матрасах. Майк во сне переживал особенно бурные приключения, то и дело хватая короткими, толстоватыми пальцами что-то невидимое, а иногда поскуливая или тихонько гудя: «У-у-у». В отличие от старшего брата, он нисколько не тосковал по Эрике.
Вечером Цвайгль расхаживал по квартире. В комнатах воцарилась прохлада. Луна стояла над городом, словно взятая в кавычки. Черт его знает, как он вообще дотянул до конца этого дня: время прошло, тяжело наваливаясь на него каждой своей секундой. Три раза ему казалось, что он вот-вот пронзительно завизжит. Никто и представить себе не мог, как трудно сдерживаться. Он заслужил аплодисменты. Наверное, так чувствуют себя врачи после шестнадцатичасовой операции. А день еще не кончился. Цвайгль собрал мусор, упаковки и ненужные бумаги, и по очереди отнес каждый предмет с того места, где его обнаружил, наискосок через всю квартиру в мусорное ведро. Перед каждым окном он останавливался и контролировал мир снаружи.
В свете неоновых реклам, которые размещали даже здесь, на окраине, Цвайгль увидел электрические провода. На них никто не обосновался. Он сказал себе, что птицы в этом году, видимо, не вернулись. Он подумал о радиации и зараженных местностях, о реках в промышленных областях Восточной Европы и о пощелкивании счетчиков Гейгера, неотличимом от звуков, издаваемых пасхальными трещотками в сельской глубинке. Птицам каждый год приходится прорываться сквозь все эти препятствия, и на сей раз они потерпели поражение. Откуда-то из прихожей донесся ритмичный скрип. Это был кот: по ночам он любил скрести лапами по полу в разных углах квартиры, словно тот факт, что уже темно и все вот-вот заснут, наконец позволял ему продолжить свою загадочную канцелярскую работу, раскладывая в нужном порядке крохотные папки с документами.
