На обратном пути я заглянул в маленький антикварный магазинчик на Закштрассе. Он специализировался прежде всего на всякой военной атрибутике. Шлемы, походные фляги, универсальные ножи, карманные фонарики, сапоги, армейские аптечки. А еще почтовые открытки времен обеих мировых войн — сотни их лежали в большой чаше, которая при внимательном рассмотрении оказалась глобусом, распиленным надвое по экватору. Магазин находился совсем рядом с фуникулером, ведущим на гору Шлосберг, и потому всегда представлялся мне последним форпостом альпийской запретной зоны. Когда вы выходили из магазина, улица с одной стороны обрывалась, дома там исчезали, и открывался вид вниз на реку Мур. Я любил этот магазин потому, что однажды обнаружил в нем нечто чудесное. Это произошло спустя несколько месяцев после того, как я окончил школу, зимой двухтысячного года. День выдался смятенно-мрачный, накрепко вросший в темную землю, присыпанную густым снегопадом. Я переминался с ноги на ногу, закутанный в пальто, которое мне было немного великовато, не решаясь пройти от входа вглубь магазина, в ту пору еще более, чем теперь, заставленного какими-то устройствами с длинными ручками с обилием шарниров. Мне бросился в глаза маленький ящичек, рукописная этикетка на котором гласила: «Неполный набор для создания грозы». Эта игрушка, явно придуманная для детей, интересующихся природными явлениями, включала в себя парочку затемненных облаков, которые можно было закрепить на верхнем крае ящичка, а еще молнии, лужайку и несколько шаблонных фигурок неопределенно-европейского, в сущности, даже
Однако осенью 2009 года — незадолго до этого вышел в свет мой второй роман «Свинские истории», — стоило мне направиться прямиком от автомата в борделе на Лендплац в антикварный магазин, как внимание мое привлекла не старинная игрушка, а всего-навсего необычно компактный и легкий фотоальбом, в котором, когда я впервые открыл его в сумеречном свете магазина, мне особенно бросился в глаза снимок, запечатлевший какую-то разрушенную церковь. Я перевернул альбом и на задней его стороне увидел надпись: «Фотографии, Франция, Первая мировая война».
Фотография этой церкви буквально заворожила меня. Может быть, дело было в этом совершенно белом небе, проглядывающем на месте обрушившейся крыши (словно кто-то вырезал настоящее небо канцелярским ножом), в несовершенной симметрии кучи мусора у сохранившихся остатков церковного нефа на заднем плане, в мельчайшей пыли, заволакивающей воздух. Разумеется, мне захотелось понюхать этот снимок.
Цену за все фотографии вместе с альбомом просили несерьезную, что меня несколько разочаровало. Ведь наступала зима, в такое время полезно тратить побольше денег. Я заплатил и забрал альбом с собой. Неделю пролежал он у меня на письменном столе, и я ни разу в него не заглянул. Но потом, одним непривычно теплым октябрьским вечером, под тихое, напоминающее гудки, воркованье турецких голубей на дереве за окном, я открыл его и стал разглядывать снимки. В первый же момент я наткнулся на картинку, которая явно попала в альбом случайно или по ошибке — она изображала «аэробус двухтысячного года».
Я тотчас же отложил эту картинку — видение будущего, нарисованное неизвестным художником более ста лет назад. Следующая фотография запечатлела троих мужчин, сидящих на открытом воздухе за столом, справа от них виден еще один, незанятый, стул, а над ними вновь раскинулось совершенно пустое, белое небо. Снимок на следующей странице изображал фасад какого-то большого здания, возможно, госпиталя, то есть те трое с предыдущей фотографии могли быть пациентами этого заведения. Двоих, сидящих слева и справа, уже из-за их одежды можно было принять
за санитаров или иных больничных служащих, или, пожалуй, за вполне безобидных товарищей несчастного больного в центре.
Я убежал из квартиры и, ощущая странный зуд в затылке, окольными путями направился к вокзалу, а потом, пройдя еще несколько улиц, добрался до самых гор, до замка Эггенберг, где только в свете уличного фонаря заметил, что идет дождь. Но на землю капли не падали, даже ладони оставались сухими. И все же идущий дождь был отчетливо различим в сумеречном ореоле фонаря, словно перевернутый сноп искр, разлетающихся от пламени спички. На последнем трамвае вернулся я домой и, не входя в ту комнату, где лежал альбом, лег спать.
