– Да подожди ты! Видишь – я тут со Светочкой разговариваю.
– Мы едем домой!
– Оказывается, она кое-что по-испански говорить может. Слышала от заезжего боливийца. Ты представляешь? Мы-то думаем, что мы одни такие тут латиноамериканцы, а их тут пруд пруди для следующего поколения. И мне это так чудно, что хочется со Светочкой еще поговорить. И потом, может быть, она мне здесь переночевать предложит.
Сказала ледяным голосом:
– Я пошла собираться и жду тебя на выходе. А если нет – я тебя палкой погоню. Ты слышал?
– Это она шутит, Светочка, это она шутит. Не слушай её. Она мне говорила, что в Москве ни единого латиноамериканца нет. А я вижу – она и тогда шутила.
Пока мы пререкались, муж успел перекусить наспех и был при исполнении, так сказать, проводить нас до метро и культурно отомстить за такую встречу. Нас в своем дому осуждать не надо, ка кие мы.
– Чего-то у тебя Леонардо некомплект имеет в исторической реконструкции советского гражданина? – выпихивая меня из лифта, подколол муж. – Шапка – соответствует, пальто – соответствует, а сигареты – никак не соответствуют. Что это? С фильтром, современные. Тебе надо идти в табачный киоск и купить ему «Приму». Вот тогда он будет вылитый советский поэт.
Подействовало. Я расцвела, глубоко вздохнула в первом угловом зальчике нового Смоленского метро. Как я скучала по нему! В России мало брендов, а это уж бренд из брендов. В Эквадоре нет та кого. И я подумала: «Пусть уж подруга живет с ним, раз уж выбрала такого» и молодо, по-студенчески, улыбнулась им.
Сам Леонардо не аттестовался как поэт. Но Марина рассказывала о нем, как о поэте. На меня он произвел впечатление «своего в доску» в любой компании. Стало быть, у нас поэт – это гражданин, а у них – компанейский человек.
Второй раз я приехала в Москву, чтобы продать родительскую квартиру на Войковской, поделить вырученные деньги на три части и вручить: одну – своему первенцу Фердинанду, чтобы он, наконец, бездельник этакий, начал свой бизнес, а не болтался бесконечно по материнскому клану. Пора уже стать мужчиной и отцом для своих детей. Вторую часть – отдать второму сыну, Феденьке, который сейчас в Москве. Владеет русским, поступил в большой немецкий автоконцерн, поработал и ушел в автоконцерн поменьше. Тоже дизайнер, как и я, женат на украинке, есть ребенок. К сожалению, ему только на однокомнатную. Но они её быстро сдали в аренду и переехали во вдруг образовавшуюся областную столицу – Красногорск. Так ближе к работе. Ну, их дело.
А себе я взяла третью часть. Себе – в Видном. Матерясь на московских чванливых чиновниц – грубые, нахальные, завистливые – я заставила себя купить квартиру в Видном, чтобы затвориться одной. Я уж старуха, мне 65 – о ужас! У меня эмоциональное выгорание. Я ничего не могу. У меня плохо со здоровьем и даже нет возможности с подругами встретиться. Жду, когда молодые дадут внучку ненадолго. Надолго меня не хватает. Я понемногу буду учить её русскому языку и русской литературе. И не надо бросать её на меня и заниматься своими молодежными проектами.
Федя укоренился, не сдается. Приятно смотреть. У него мой характер. Я тоже такая была. Уж если что решила – добивалась. Всё-таки Россия для него во многом чужая страна, и расхлябанность здесь будет наказуема. Женщина-то ему нужна. Случайная потянет не в ту сторону, а жена будет прислушиваться к его работе.
Но как я ни старалась переломить его на европейское представление о мужчине, всё-таки латиноамериканец в Феде победил. Развелся, стервец, со своей украинкой. Ну и что ж, что у них отделение от России? Ты решил, где жить, пусть и она решает, где жить. Она в России решила жить – так пусть тебе не указывает, солидаризуешься ты с мнением её родины или нет.
Ей нужна была в России солидарность с Украиной, а он не хотел в это интеллектуально ввязываться. Вот и распались, как говорят сейчас. Это раньше говорили – развелись. Украинка вызвала мать воспитывать ребенка, так как он ничего не дает жене. По-латиноамерикански.
Я в бешенстве, я кричу – везите внучку ко мне, в Видное, я буду сидеть! Живите по-европейски! Чтоб жена работала, чтоб муж работал, деньги в общую копилку. Не будете же вечно в однокомнатной жить!
Но никто меня не слушает. Все живут латиноамериканской колонией «на выезде» и чихали на русскую мать. С «Мерседеса» ушел, в той квартире, которую я купила, жить не стал. И я близка к тому, что и знать их не хочу. Да! Раз не по-моему – и знать не хочу! Мерзавцы!
Моя сущность образовалась здесь. И я не позволю никому, даже сыну, чтобы её, русскую и европейскую сущность, меняли. Я буду драться за неё. Я что-нибудь да придумаю. Я так этого не оставлю. Я обязательно что-нибудь придумаю. Оставляют меня одну в Видном – «нам далеко ехать, мы лучше Анечку в садик сдадим».
Как я любила и люблю море, бабочек, когда круглый год тепло. А здесь один июль теплый, а остальное – не спрашивай. Пальто, шубы. Надоело. База русского человека непересоздаваема. На том стою и не допущу изменений её в своей внучке.