Это вовсе не то, что в Москве сказать: всё, я ухожу. В Москве это значит, что ты сразу лишен постоя, детей, секс-здоровья. Всё под ударом. А тут – нет. Всё плавно, необязательно, не спеша. Так колоритно, как эта женщина сочинила: «Бесса ме», что означает «Целуй меня крепче».
Словом, из регламентированного советского, где всё разделено, расчленено, разложено по полочкам, в латиноамериканскую свободу попасть – это не для слабонервных. Криком, гневом, располосованием ты тут ничего не добьешься. И я уехала в город в свою квартиру одна. И у меня здоровье поехало и приходится лечиться. А лечиться – за деньги, их надо заработать. Муж ничем не обеспечивает. Врач-психотерапевт говорит мне: «У вас менталитет другой, вам трудно прижиться здесь. Вам нужно выучиться ставить себе конкретные посильные цели, а не тот беспредел, который заложен в европейской максиме, – давать клятву жениху, что будешь любить его всю жизнь. От этого надо отходить, а то вы себя загоните».
Первый муж растворился, как кусок сахара в горячем чае, в женской общине, и я подумала: хорошо бы мне на производстве познакомиться с каким-нибудь бизнесменом, чтобы он организовал со мной серьезную семью. Так есть у них бизнесы, с которыми можно связать свою жизнь или нет? О Феде я уже договорилась с матерью.
Оказывается, нет. То есть бизнесы есть, но когда они хотят связать свою жизнь с женщиной – это совсем другое. Они сразу морщатся и предпочитают брать своих, которые знают свое место и знают свою компанию, А это – материнская семья. А сам он, что неоднократно демонстрировали бизнесмены, – пожалуйста. Любовь со свободной женщиной – в самом лучшем виде. А жена тут ни при чем. И подарки, и подношения будут. Но неофициально.
– Как же неофициально? А завтра-то что делать?
– Ну заведешь себе другого. В чем проблема?
Не приняв такую философию партнерства, я резко развернулась в другую сторону. Стала выжимать из себя, русской, всё испанское и на испанском языке. Я пошла в наш столичный клуб поэзии и попыталась решить женскую судьбу интеллектуально. Связаться с каким-нибудь Гарсиа Маркесом и преуспеть в этом. Меня выбрали секретарем клуба испаносочиняющих поэтов и сама я выучилась писать стихи на испанском.
Но выяснилось, что все они с рубля на рубль или с песо на песо перебиваются. И я что-то отчаялась. А тут здоровье покачнулось, о чем я не хочу говорить, и я решила, что самое лучшее – поступить по-капиталистически. Не платя за два месяца за квартиру хозяйке, взять два билета себе и с Леонардо (вторым мужем) съездить в Россию. Пусть порадуются мне, а я порадуюсь их радости. А то что-то здесь невмоготу.
Вторая поездка была скромнее. Никто не встречал бравурно, никто не домогался слушать мои речи. У всех советских на языке были слова «бартер» и «дефолт».
Вот когда кстати пришлась университетская дружба. Я посетила Киру и Василису, а также сдала свою картину «Две думочки на канапэ» в выставочный зал художников на Беговой. Её приняли. Ну, там две розы 50-х годов, вышиты крестиком. Так я вспомнила о своем детстве. И что мне особенно понравилось: мою картину повесили рядом с картиной «Лужковские голубятни», где была нарисована радуга и крыши старых сараев где-то на окраине города.
Узнала я, что котик мой умер. Опять вспомнила материнство в изгнании, в Красноярске, но в этот раз я не поехала туда, не было времени.
Приехала к университетским подругам. Сидели, вспоминали, как учились в университете, какими молодыми были, мечтательными. И я немножко оттаяла, стала подумывать: может быть и хорошо, что я в свой женский кризис оперлась на свою родину и на подруг? Школа от меня уже отвернулась, потому что был дефолт, никому не до празднеств. Только подруга Кира устроила вечер.
Ну так и хорошо, хоть вечер праздничный! Нет, на тебе! Приходит её муж-лох и всем своим видом говорит: «Я тут муж, валите все в кухню со своими иностранными праздниками. У нас дефолт, мы уж тут давно ничего не празднуем, а перетаскиваем сами себя из одной системы в другую. Кто заработает «на покушать» – тот и будет капиталист. Словом, девочки, давайте в кухню, а то я усталый, с работы. Теперь это страшно важно, что ты работаешь и можешь кормить детей».
Нахал какой! Он что? Не знает, кто я? Я – подруга из-за границы. А он ко мне так? Но это еще ладно, в конце концов, чужой человек. Но тут свой – Леонардо-альфонс отчебучил. Им-то до альфонсов еще лет пять-восемь. Еще придет эта мода из Берлина. Я его привезла за свои деньги сюда, да, пустить пыль в глаза, как я там процветаю. Плюс соседка всегда говорила: чтобы было за что подержаться, а то настроение съезжает. Так вот, я это оплатила – какая богачка! – захожу в комнату, а Леонардо там с дочерью подруги любезничает.
– Собирайся! Уезжаем! – прикрикнула я на него. Не буду же я объяснять ему, что нашу хорошую девическую компанию разбивает лох-муж. В чужом доме не будешь скандалить. Это уж её дело – какой он ей муж. А какой муж ты – я знаю и говорю тебе по-человечески:
– Собирайся, уезжаем! Разве не ясно?
Но ему не ясно.