Но, если совсем честно, то хорошо, что учительница завела этот спор. Теперь я, если и оставил бы пейзаж без человека, то лошадь пририсовал бы обязательно, хотя она, безрадостная и понурая, про ходит мимо нас в двенадцать часов. Везет свой возок с хлебом, ни на что не обращает внимания. Грузчик, он же экспедитор, несет поводья как никому не нужные веревочки. Она сама знает, куда идти.
Может быть, мне, если совсем-совсем честно, хотелось бы еще нарисовать самого себя. Но не в качестве персонажа, а в качестве зрителя. Но как это сделать, я пока не догадался. Нельзя же рисовать себя с затылка. Ты смотришь на пейзаж и попадаешь в картину затылком. Я на это отважиться не мог. А Шагал – хитрый художник, придумал своего зрителя. Из-за занавеса люди смотрят – только лицо и глаза. Но Шагал был тогда запрещенным художником. Я не мог у него поучиться, как мне себя позиционировать в картине. Словом, по-тихому всему классу поставили неуд. Но неофициально. И дали второе сочинение. И тоже с преамбулой.
– На следующей неделе, – сказала учительница, – мы будем писать сочинение на тему картины Шишкина «Утро в сосновом лесу». Репродукция этой картины у меня есть. Я принесу её вам и приколю к доске. И всю перемену каждый сможет подойти и рассмотреть её. А когда начнется урок, то тоже можно будет встать, подойти к доске и дополнительно рассмотреть, если кто забыл и что-то нужно к своему сочинению.
Такой вольности, чтобы во время урока можно было встать и ходить по классу, нам еще никто не позволял. И мы сразу загордились, какие мы взрослые, что нам разрешено. А во всем остальном совершенно та же история, что и с первым сочинением, когда учительница не хотела видеть реального школьного окна.
Эта картина Шишкина была метафорой старости, показывала, как старость тяжела и никому не угодна. Как всегда у Шишкина, человека психологически здорового, это было сбалансировано некоей утренней зорькой. Он ведь художник не социального плана, но и не копиист природы. Он пытался увидеть в природе некие аналоги человеческих состояний и проблем. И здесь то же самое – открытая полновесная метафора. Если не объяснить ребенку, что такое метафора – то о чем там писать? О поваленном дереве?
Значит, учительница не объяснила нам законы восприятия картины художника?
Итоги этого сочинения я даже не хочу воспроизводить, так как весь класс даже не догадался, какой это прием и как это называется в картине. Все толкались вокруг эпитетов к поваленному дереву и снегу. Но вместе с тем эта её задумка одарила меня ослепительным подарком. Первым и единственным равным другом, которого я по малолетству, а скорее по слабохарактерности, не смог удержать около себя.
В пятый класс я попал спустя две недели после начала занятий, из-за нелепого гриппа. Мы с матерью ездили в Ташкент к деду, с верификационными фотографиями материного восстановленного брака, где я купался, как мне показалось, в реке. Но вот что значит географию не изучал. Это оказался арык, вода которого едва ли не вчера была льдом в горах. На дворе плюс сорок, а вода ледяная.
Войдя в класс, я сразу увидел, что да, изменилось всё. Действительно, та школа с одним учителем и четырьмя уроками и своим классом кончилась. Бродячие классы, на каждый предмет свой учитель. Привыкай к каждому, знай, куда идти после перемены.
Девочки, на удивление, как-то уже успели приладиться, даже хорохорились и гарцевали, рисовались в глазах других. Отрезали волосы, самодеятельно упростили форму, бросили портфели, накупили папки, учились тусоваться, подавая голос, что-то совместно обсуждать, втихую шептаться о личном.
А вот мальчики не совсем себя нашли. Кто оказался в гордом одиночестве. Кто неприкаянным, а кто не совсем искренне делал вид, что всё нормально и ничего не произошло. А кто и совсем убежал в какую-нибудь спортивную секцию, видя, но не думая о переменах. Я же, придя, понял, что мне без сопроводительной беседы в кружках не разобраться. Ведь они все были первого числа на каком-то собрании, где им кто-то всё объяснял, на каких принципах и как будут существовать, какие поддержки будут.
А меня, как кота в мешок, сунули без объяснений. Я так не могу. Я болел, пусть мне индивидуально расскажут. Но никто не рассказывал. И я две недели угрызался, что мне не помогли, и незаметно откатился в упрямство. Не буду вообще с вами общаться! Дома ничего не объясняют, только спрашивают. Не буду – и всё! А через две недели начали спрашивать по пройденному материалу, а я упрямлюсь и тупо молчу. Не разбирались, почему я молчу(это же поток) и я нахватал двоек.