Я упрямлюсь, молчу. Они продолжают ставить двойки. Я молчу. Наконец, математичка (как я после узнал, она была классный руководитель класса) написала в дневник, что вызывает родителей. Мать сразу насупилась, услышав это от меня. Потом, прочитав в дневнике, что вызывают, молча пошла получать педагогический прописон. Маменькин сынок да в неполной семье тогда был редкостью. Нормой было – кто-то учится в другом классе – брат или сестра. Поэтому для педагогов это была проблема. И математичка эскизно набросала матери мой портрет: бука, непонятливый, отказник, скорее всего – лентяй, который ждет накачки, чтобы сдвинуться. За тем, мол, я вас и призвала.
Мать молчала, только сильно-сильно покраснела. Ничего не сказав математичке, она вернулась домой и буквально ткнула отчима словами: «А теперь ты иди, хватит с меня одного и того же. Как ни придешь на родительское собрание – всегда говорят – Выпхин хуже всех. И ясно почему! Как не понять! Вон Зубова – в родительском комитете. Как будут её сына ругать? Да еще подарки носит! Значит, есть время и деньги туда ходить. В общем, так: вызывали две. К одной я сходила, а к другой ты иди. Хватит с меня педагогических экзекуций».
Почему-то отчим не стал отнекиваться, а принарядившись, пошел какой-то другой, молодцеватой даже походкой, будто артист какой. А когда там, в школе, учительница русского языка и литературы, ничем не примечательная, пожилая, сказала ему к слову, что она из Воронежа, то он как жених расцвел перед ней и с гордостью поддержал разговор на литературные темы. Да, он шофер, но шофер читающий! И может такую беседу поддержать.
Учительница тихо, по-домашнему, жаловалась на меня, тогда как математичка громко рубила, тыча мне пальцем в лоб. Посмотрев на меня, литераторша продолжила, что ничего плохого она мне не желает, две недели дала на акклиматизацию, а он всё не отвечает и не отвечает. Я – к вам.
Отчим зарделся букетом роз и дома матери не сдержался, высказал, что литераторша – очень приятная женщина, не знаю, чего Аким строптивится. Мать люто на него посмотрела.
Пройдя эти две отчитки, я подумал, что, добиваясь объяснений и помощи (без них я не хотел входить в среднюю школу), я добился антиобъяснений, да еще с родителями. Ну и достаточно. Надо начинать.
Математика – явно не моё. Но на четыре надо выучить? Это мне по силам. А вот литература неожиданно зацепила. Да так, что я следил уже не за предметом, а за мыслью литераторши, желая впитать в себя какой-то странный её говорок. Она ничего не доказывала, а как бы размышляла.
Да, её уроки меня удивили. Она рассказывала, как хорошо иметь свой дневник и записывать туда освоенное, прекрасное, понравившееся выражение, свои и чужие мысли, которые помогли в трудную минуту. Можно и важные события. И что в нашем классе есть уже одна такая сверхзамечательная девочка, что сама ведет такой дневник. И зовут её Нина Лысенко. Вот. Приводила примеры. Про осень: «Трава помертвела». Ей это казалось сильно и неожиданно. Или вспомнила важное событие, достойное дневника: «Вдруг разнесся слух в военном Воронеже (я из Воронежа родом), что к нам пленных немцев пришлют. И каждый, кто это слышал, пошел на вокзал встретить их, взяв кто что мог – кто об рез, кто кусок трубы. За их злодеяния. Про наше всё хорошее. И вот поезд подходит. Народ напрягся – ну сейчас выйдут, а мы их тру бой по голове. За их злодеяния, про наше всё хорошее. Открывают двери товарняка, а из него никто не выходит, Побежали смотреть, не пусто ли? Оказалось – не могут выйти. Ни у кого нет сил, у всех дистрофия – не кормлены. Побросали все обрезы да трубы и начали думать – плакать или ненавидеть? Подумав, решили – времена голодные, и врага, видать, тоже кормить придется».
Походит ко мне Крезлап: «А поехали в большой поход к моей родне в Кунцево?»
У нас-то с матерью никого нет, думаю, а у него какая-то Кока. Маленькая старушка подходит к нам, играющим, дает ему конфеты, идет к его матери, поговорит там и уходит.
Я говорю: «Это кто?» – «Кока» – «Какая Кока?» – «Ну, крестная мать». – «А чего она ходит?» – «Меня навещает». – «А чего она тебя навещает?» – «А я не знаю».