Не люблю я таких, неопределенных. Что-то хочет, а всё по минимуму. Я считаю так: если с женщиной что-то надумал – покажи свою широту. А эти фигли-мигли её только задевают. Следующим утром всё бегал – когда мы выходим? Всё боялся, что мы раньше. А когда сошли в Гудаутах, мать рванула от него в сторону и поскорее к хозяйкам, что предлагают комнаты. Пока выбирали, кто кого, к нам подошла полная, пожилая абхазка в платке:
– А вам что?
– Да мы вот с мальчонкой вдвоем. Комнату нам.
А она спрашивает:
– А это кто? Тоже с вами?
Оглядываюсь – а Коля уже за нами стоит со своим чемоданом.
Я говорю:
– Нет, он сам по себе.
Да что-то меня злость разобрала. Трижды сказал – имей совесть. Чего навязываться-то?
– Он себе дальше там найдет, он не с нами, и мать пошла, не оглядываясь. Ну, сколько можно?
Пожилая абхазка повернулась и повела нас к себе домой, на второй этаж. А там всё мокрыми простынями занавешено, да молодые девушки лежат, две что ли.
Я говорю:
– А почему вы не на море, а здесь в темноте лежите?
Они ничего не отвечают.
Прошли в следующую комнату. Там две кровати. Абхазка сказала, сколько за сутки, мать сказала, на сколько дней, потом передала ей деньги, мы поставили свои вещи и побежали на море.
Но не успели мы выйти со двора, как нас встречает улыбающийся Коля-электрик.
– О! А я у соседки снял и скорей к вам, на море идти!
Мать мне тихо:
– Вот черт навязался и не отделаешься от него.
Пришлось нам терпеть его компанию до пляжа, где он сдался. Увидев, что мы расположились одни, с расстройства купил в палаточке водки, сел в одиночестве, раз нет товарищей, всю её уговорил на пляже, лег на полотенчико и уснул.
И получилась странная штука. Мать – взрослый человек. Может быть, за свое необдуманное поведение она раскаялась. Может быть, оно привело её в дальнейшем к разводу, безусловно, нужному, и не только для нее. А вот зачем я согласился ехать на море именно тогда, день в день, когда я определился со своей любовью во дворе?
Я второе лето искал место для нашей любви, и все шло к тому, чтобы мы телесно объединились, почувствовали бы неразъединенность друг от друга и невозможность родителям влиять на наши отношения. В первое лето мы отъединились от соседки-подруги. А во второй год нашли место, где можно без соседки гулять, то есть объединиться в пару. Подруга не давала нам это сделать. В первое лето мы не только не могли без подруги играть в волейбол во дворе, мы даже не могли оставить этот волейбол и найти место, где можно остаться одним.
Сначала все вместе ездили на велосипедах, очень далеко, за десять километров. Там за Медвянкой был очень красивый закат. А когда мы приехали без нее, то настроение ушло, и оказалось, что нужно найти свое место-настроение. Поэтому мы залезли сначала в сад сталинской дачи (это только она могла залезть за яблоками в сад сталинской дачи), а потом, спустившись и пройдя Медвянкой, перешли на другую сторону Успенского шоссе и нашли там несколько заасфальтированных дорожек к усадьбам в орешнике. Метров 250–300 – совершенно идеальная обстановка гулять с велосипедом и объясняться в любви. Гуляй, пари, влюбляйся! А навлюбяешься – объяснишься. И вот в такое время, когда у меня уже было всё готово, мать увезла меня на море.
Будь у меня хоть малость ума, я бы понял: море – и объяснение в любви – несопоставимы. Объяснение в любви – это скоропортящийся продукт. Но я умел мечтать и умел оценить материны старания достать сыну мечту, и обрадовался поездке. Но, к сожалению, я забыл две обязанности. Ведь в шестнадцать лет ты уже имеешь две обязанности. Первая – предлюбовь. С ней в это лето впервые надо было что-то делать и делать безотлагательно. Для себя, отдельно от матери. И второе – онанизм, который нельзя принижать, отделять от предлюбви, считать чем-то постыдным, противопоставленным предлюбви, как будто одно – высокое и нужное, а другое – низменное и лучше бы про него забыть.
Когда я оказался на пляже, где в двенадцать часов дня сплошь были карапузы со своими молодыми мамами и бутылочками с сосками, принимающие строго по часам солнечные ванны, меня тотчас же кинуло в напрочь забытое. Я нырнул в теплую, как московская ванна, воду моря, и сразу захотел запретного, недостойного, низменного, о важности которого в будущем не хотел знать.
От безвыходности я решил резко уйти в море и там как-то себе это всё соорудить, даже не предполагая, что я кого-то этим зацеплю.
Отплыв довольно далеко, я начал это делать. Дома я решил, что это не нужно, а море – нужно, а здесь – море не нужно, а это нужно. И вот в таких амплитудах на меня несется на всех парах спасатель на лодке.
Сначала я думал – проплывет, да и ладно, я же ведь не тону, я умею плавать. Может, у меня какое-то дело тут? А он на меня прет да орет во все горло:
– Ты чего тут? А ну марш на берег! Мать твоя кричит – он сейчас утонет, его надо спасать, он что-то там себе придумал!